Михаил Кликин. Сборник - Михаил Геннадьевич Кликин
Я — жнец.
Лагерь у озера — моя нива.
Потом я иду на дорогу: мимо брошенных машин, вдоль разломанных заборов. Я вижу людей — настоящих, живых людей. Они бегут через луг, на котором лежат раздувшиеся трупы коров. К людям с трёх сторон бредут зомби.
Я не вмешиваюсь.
Впереди видны черепичные панцири крыш. Я спешу к ним. Но что-то тянет меня назад — к озеру, из которого я вышел.
К озеру, в котором я утонул.
Тянет сильней и сильней.
Я встаю.
Я поворачиваюсь.
Я бреду назад, оглядываясь на крыши.
На лугу, где лежат раздувшиеся коровы, три сотни мертвецов доедают людей.
Я прохожу мимо.
Я бегу.
Мне надо вернуться к озеру. Мне нужно войти в воду.
Я почти уже вспомнил — зачем.
И мне кажется, что я знаю, какой сегодня день.
* * *Холодная вода обжигает как огонь — я не только тонул, но и горел.
Я чувствую, что нужная мне вещь совсем рядом, — меня словно током подёргивает.
Сперва я думаю, что это плоский, похожий на луну камень в песке.
Наклоняюсь.
Нет, это не камень.
Я поднимаю свою маску, прикладываю к лицу.
«Джейсон!»
Голос матери разносится над озером.
Я вздрагиваю.
Моя мать давно мертва.
«Джейсон!» — это голос призрака. Он всегда звучит в моей голове.
Я крепче сжимаю мачете.
И начинаю вспоминать — всё.
Джейсон — это моё имя.
Памела — имя моей матери.
Я переживаю свои смерти и безумие, ненависть и ярость.
Мой мир возвращается ко мне — весь, целиком, без остатка.
И я становлюсь собой.
* * *Туман.
Я выхожу из воды.
«Джейсон! — голос матери звенит в моей голове — Джейсон Вурхиз!»
Я знаю — сегодня Пятница. Тринадцатое.
Это мой день. И мне нужно идти. Но не обязательно торопиться.
Я смотрю на мир скрозь прорези хоккейной маски.
В моей правой руке тяжёлый клинок.
Я знаю — завтра будет Пятница. Тринадцатое.
И будет жатва.
Я слежу за бредущими ко мне фигурами. Если бы я мог улыбаться — я улыбался бы.
Вы все думали, что мне уготован ад. А я оказался в раю.
Целая планета — вся в моей власти.
И уже никто не остановит меня.
Остановить меня некому…
Я поднимаю клинок над головой.
Теперь я знаю — Пятница Тринадцатое никогда не кончится.
Рассказы
Консервы
— Зощенко! Эй, Зощенко!.. Зо-щен-ко! Слышь? Вставай!
Я открываю глаза.
Зощенко — это я.
Разбудивший меня Кузьмич улыбается так, будто он только что в одиночку расстрелял из САУ отряд «Пантер». Глупость, конечно: Кузьмич никогда ни из чего не стрелял. Он свой испачканный мазутом нос не высовывает из ангара, где целыми сутками возится с танками. Он и спит тут же — в своём персональном фанерном закутке, в куче ветоши возле самодельного обогревателя, работающего на соляре.
— Завтра на «фрице» пойдёшь! — объявляет мне Кузьмич.
— Откуда знаешь?
— От верблюда.
Кузьмич знает всё. И никто не знает, откуда он всё знает.
— А на каком «фрице»?
— На «Рыси». И я уже договорился насчёт нового «Майбаха». Будет твоя Рысь прокачана по высшему разряду.
— Чего? Как это — «прокачана»?
— Да ничего, не парься.
Вечно Кузьмич какие-то словечки новые в свой разговор вкручивает. Сам их, что ли, придумывает?
— За мотор спасибо, — говорю я. — А тебе-то какой интерес?
Мы с Кузьмичом хоть и приятели, но не настолько близкие, чтоб он так обо мне заботился.
— Что ж сразу интерес, — обижается Кузьмич. — Я что, от души помочь не могу?
Вот странный он человек. Сидит в этом вонючем ангаре, жильё тут себе обустроил, будто в казарме места на всех не хватает. Подковырки эти его постоянные: спросит что-нибудь и смеётся над ответом, словно знает что-то, что другим неизвестно.
— А как думаешь, Зощенко, сколько мне лет?
— Полтинник, — говорю.
Смеётся, щурится:
— Бери больше!
Может, конечно, и больше. Кузьмич у нас самый старый.
— А ты, Зощенко, в каком году родился?
— В семнадцатом.
— Ого! Как Октябрьская Революция.
Опять смеётся. Ну, словно дурачок!
Отсмеявшись, уточняет, глядит хитро:
— И сколько же тебе лет, выходит?
Я прикидываю в уме, тру наморщенный лоб.
Со временем у нас тут туго: часы нам не положены, календарей тоже нет, дни друг на дружку похожи, особенно если в лазарете лежишь, — немудрено и запутаться. Года три я уже здесь, наверное. В сорок втором меня на Полигон сослали, а значит…
— Двадцать восемь, — говорю.
Кузьмич смеётся, голову задрав, небритое горло открыв. Потом подвигает деревянный ящик, садится на него, большим немецким ножом открывает американские консервы, достаёт ложку из-за голенища и начинает есть — как уголь в
