Звездная Кровь. Изгой XI - Алексей Юрьевич Елисеев
— Вы остаётесь здесь, — сказал я негромко, глядя каждому в глаза по очереди. — Это дедушка Локи и зоргх Чор они за вас отвечают. Слушайтесь их во всём. Энама полетит со мной. Если кто-то будет вас обижать или попытается сделать вам плохо — вы сразу говорите об этом Чору или Локи. Поняли?
Пелл кивнул несколько раз, словно боялся, что один кивок я не засчитаю. Девочка тоже кивнула, уткнувшись носом в плечо мальчика. Третий ребёнок кивнул с заметной задержкой, будто проверял, правда ли можно доверять словам этого большого, пахнущего порохом страшного мужика.
Я поднялся, чувствуя, как за спиной уже двинулись стулья, зашуршала одежда. Дом ожил, зашевелился, как муравейник, в который сунули палку, и теперь его обитатели спешили кто куда, выполняя свою работу.
Оружейная в особняке была маленькой по меркам крепости — обычная комната, переоборудованная под склад, но для частного дома магистрата выглядела неприлично серьёзно. Здесь пахло ружейным маслом, холодным металлом и сухим деревом ящиков, в которых рядами лежали патроны. На стенах висели ремни, кобуры, подсумки, разложенные по размерам и назначению. На широком столе, затянутом зелёным сукном, лежали аккуратными рядами магазины к «Суворовым» и сами «Суворовы» в транспортировочных кофрах, несколько коробок с гранатами и разобранный для чистки пулемёт, словно кто-то пытался навести порядок в хаосе хотя бы на одном квадратном метре этого мира.
Форма «Красной Роты» лежала тут же, сложенная в отдельные комплекты. Тёмная, почти чёрная ткань, не дающая бликов даже под ярким светом ламп, плотная и жёсткая, как характер старого сержанта, который видел слишком много смертей, чтобы удивляться чему-то новому. Сегментированные пластины из воронёного металла закрывали грудь и плечи, наколенники и налокотники были рассчитаны на то, что боец будет ползти по камням и битому стеклу или в грязи и не задавать лишних вопросов. Разгрузки с жёсткими броневыми вставками были снабжены карманами под спаренные рожки, под гранаты, под аптечки первой помощи. К каждому комплекту прилагался шлем — надёжный, без единого украшения, с опускаемым визором и креплением под защитные очки и дыхательную маску. Всё выглядело настолько утилитарно и функционально, что даже легионерская броня, стоявшая тут же на манекене, рядом с этим казалась парадной.
Жёны вошли в оружейную группой, тесной кучкой, и замерли у порога, глядя на экипировку. Для них это всё ещё было чужим миром.
— Подходите по очереди, — сказал я, занимая место у стола. — Дана первая. Потом Энама. Остальные ждут.
Дана не возразила. Она быстро, без лишней суеты, скинула с себя домашнюю накидку, оставшись обнажённой, и начала натягивать бельё и комбинезон с таким сосредоточенным видом, будто примеряла не одежду для боя, а новую роль в жизни, от которой теперь никуда не деться. Локи подошёл к ней, помог застегнуть крепления на бронепластинах, проверил ремни, подтянул разгрузку так, чтобы она сидела плотно, но не мешала дышать. Делал он это молча, профессионально, быстрыми выверенными движениями. Отцовская забота у него давно уже выражалась не в словах, а помощи в практических вопросах своим дочерям.
Я смотрел на них и думал о том, что всё это — дом, превращающийся в убежище, женщины, примеряющие броню, дети, учащиеся молчать, — всё это было платой. Платой за то, что мы ещё держимся. И счёт этот всё возрастал с каждым днём.
Энама возилась дольше всех. И это точно не от страха — с этим у неё было как раз всё нормально, она вообще держалась спокойно. Просто пальцы никак не могли привыкнуть к жёстким ремням, к незнакомым застёжкам, к тому, как пластины ложатся на грудь и плечи, сковывают движения. Она привыкла вести хозяйство, привыкла, чтобы всё лежало на своих местах, чтобы вещи не требовали от неё лишних движений. Здесь же было всё наоборот. Каждый шаг приходилось продумывать, каждую лямку подтягивать, проверять, не трёт ли где, не мешает ли.
Энама закусила губу, когда разгрузка никак не хотела садиться ровно. Как смогла поправила пластину на плече, потом ещё раз, и ещё, пока та не легла так, чтобы не впиваться в ключицу при ходьбе. Пальцы у неё чуть подрагивали — от напряжения, от того, что приходилось делать всё быстро и правильно, а тело ещё не понимало, как это.
Она дошла до ножен, где лежал десантный нож из чёрного керамита, длинный, тяжёлый, с матовым лезвием. Остановилась. Потрогала рукоять, провела по ней пальцем, словно проверяла, настоящая ли она, не сон ли это или игра воображения.
Лиана собралась быстро и без суеты. Слишком быстро для женщины, которая ещё вчера возилась с травами и настоями. Движения у неё были чёткими, уверенными, будто она не первый раз натягивала броню и проверяла затвор. Шлем надела, ремень под подбородком поправила, «Суворов» на плечо закинула. И всё это без единой лишней паузы и суеты. Я заметил это, но спрашивать откуда у неё такая сноровка не стал.
Нейла взяла свой нож, широкий и длинный, с рубчатой рукоятью. Дёрнула пару раз, проверяя, крепко ли сидит в ножнах. Удовлетворённо хмыкнула, убрала обратно и улыбнулась так, что у нормальных людей похолодело бы в животе. Её спокойствие раздражало. Война даёт каждому своё лекарство от страха, но её лекарство было слишком холодным, будто она давно перешагнула черту, за которой другие ещё взвешивают цену.
Две младшие супруги, те, что обычно держались позади старших, маялись с ремнями. Одна никак не могла понять, куда продевать лямку, другая всё пыталась пристроить подсумок, чтобы не болтался и не бил по бедру. Я дал им минуту, не вмешиваясь. Пусть сами попробуют найти логику в этой чужой конструкции. Потом подошёл, молча поправил ремень на одной, подтянул подсумок на другой, чуть сместив назад. Они подняли на меня глаза. Обе смотрели настороженно. В этих взглядах читалось одно. Они не хотели выглядеть слабыми, не стать обузой, не оправдать тех, кто, может быть, уже сомневается.
Когда все наконец собрались, оружие взяли в руки. «Суворов» — простая штурмовая винтовка. Спаренные рожки вставили в приёмники, сухо щёлкнули затворы. Предохранители проверили, ремни подтянули, приклады к плечу примерили. Я смотрел, как они это делают.
Дана держала винтовку так, будто знала, где у неё центр тяжести. Не напрягалась, не перехватывала лишний раз. Энама — осторожно,
