Пробуждение - Михаил Алексеевич Ланцов
— Вы так уверены в этом? — скептически спросил представитель дома Джустиниани.
— Абсолютно. Логика здесь проста. У Мехмеда очень шаткое положение. Много кто им недоволен. К тому же его скверный характер непригоден к мирному правлению — слишком тревожный и вспыльчивый. Поэтому если он приступит к городу, а он это сделает, то в случае поражения… то есть, провала осады, он теряет все. Возможно, даже и свою жизнь.
— А если нет?
— Если нет? — повел бровью император.
— А что, если он просто отступит, как его отец некогда поступил.
— Это едва ли возможно, — возразил Лукас Нотарас. — У Мехмеда совсем не то положение. Его отец был мудр и осторожен, сынок же… от него уже ропщет довольно много уважаемых людей. Он излишне резок в обращении с ними.
— Именно по этой причине он и будет пытаться взять город, — добавил Константин. — Ему нужна победа для того, чтобы утвердиться на престоле. Большая победа. Которая бы заткнула рты растущей партии его противников.
— Вы говорите так, словно это уже совершенно решенное дело, — хмыкнул старший из дома Джустиниани.
— Это, разумеется, не так. — возразил Константин. — Но все, что мы знаем, говорит о высокой вероятности такого исхода для него.
Сенатор развел руками, но возражать больше не стал.
Император же продолжил.
— Эта осада — наш шанс, наша надежда. В случае тяжелого кризиса османской державы мы будем иметь возможность вернуть многие утраченные земли. И быть может даже надежнее взять пролив. Что в первую очередь позволяет нам рассечь османов и максимально затруднить им маневр войсками и ресурсами. Особенно если получится компенсировать их флот. Прямо скажем — невеликий.
— Получится, — серьезно произнес Джустиниани. — Десяти больших галер хватит, чтобы устроить резню в прибрежных водах, захватывая и топя торговцев. Несколько лет и найти османский корабль в водах Черного, Мраморного или Эгейского моря окажется весьма затруднительно. Особенно Черного.
— А это не перебор? — поинтересовался Лукас Нотарас.
— В самый раз! — решительно произнес Константин. — Выбивание флота и моряков дает нам очень большие преимущества.
— А что за вопросы мы должны обсудить? — поинтересовался патриарх, который чувствовал себя в тоге крайне неуютно.
— Что такое Римская империя и римлянин? — торжественно произнес Константин.
— Может, не будем лезть в эти сложности? — нахмурился он. — Все и так знают, что мы ромеи.
— «Все», это кто? Я вот постоянно слышу, что нас называют «эллинами». — возразил Константин. — Или вы возразите? Какого-то германца в Вене зовут Римским императором и коронуют в Риме. А мы? Кто мы? Что мы?
Все промолчали.
Кто-то подавленно, кто-то раздраженно. Но в сущности людям ответить было нечего, разве что впадают в пустые споры за мелкие детали. Потому как кое-где их все еще называли «ромеи», но… Константин же продолжил:
— Я долго думал, какой путь нам выбрать. Выбор был невелик, но фундаментален. На одной чаше весов лежало эллинистическое наследие, восходящее к Александру Македонскому. На другой — Римское.
Он немного прошелся, словно бы обдумывая слова.
— Давайте для начала рассмотрим путь эллинизма. Первое. Власть. Ни я, ни вы не можем похвастаться наследием и законной преемственностью от Александра Македонского. Через что возникает критический кризис легальности и, как следствие, легитимности.
— А что это? Какая еще легитимность? — выкрикнул старший Джустиниани.
Император улыбнулся.
В оригинальной истории эту максиму ввел Талейран на рубеже XVIII-XIX веков и в здешнем политическом ландшафте такого термина еще не бытовало. Люди попросту не думали в этой категории.
— Легальность — это законность. — произнес Константин. — То есть, соблюдение буквы закона при наследии или ином способе вступлении в должность. Например, через избрание или через право сильного. Но… — назидательно поднял он палец. — Как вы все прекрасно знаете — этого недостаточно для правления. Нужна легитимность, то есть, признание и одобрение этой власти обществом. Без принятия тебя людьми ты не сможешь править.
— Вся власть от Бога! — возразил патриарх. — Но никак не от людей.
— Истинно говорю вам: так как вы не сделали этого одному из сих меньших, то не сделали Мне. — процитировал Константин Евангелие от Матфея. — Бог в каждом из людей. И воля его имеет тотальный, всеобъемлющий характер.
Патриарх поджал губы, но промолчал. Хотя явно хотел возразить, но вступать в теологический спор с Константином не стал. Не время и не место. Да и, по сути, не возразить. Ведь император только что дезавуировал монополию матери-церкви на трансляцию воли небес. Причем опираясь на Святое писание.
Это было больно.
Очень больно.
Но… помня предыдущие дебаты, патриарх отлично понимал, что у Константина могут быть припасены и другие «острые слова», способные развить и углубить ситуацию в случае оказания сопротивления. И лучше отступить смиренно на полшага, чем отлететь к стене изломанной куклой. То, как император уничтожил Афон пугало и завораживало одновременно. Всех, кто следил за этим действом и хоть немного в нем понимал.
Вошел слабый и беспомощный человек.
И… буквально растерзал тех, кто был почитай главным политическим фактором региона.
— Итак, — продолжил Константин. — Ни у кого из нас нет легальности и легитимности для того, чтобы принять престол от наследия Александра Македонского. Ни у здесь присутствующих, ни у иных аристократов державы, ни у живущих за ее пределами. Это беда. Но идем дальше. Язык. Мы с вами говорим на языке подходящем, а люди? После вторжения арабов прошла почти тысяча лет и эллинский язык оказался вымыт в Египте и Леванте. В Анатолии и Румелии на нем говорят малые группы. Меньшинство. Остальные живут иными языками.
Он остановился и осмотрелся.
Все молчали.
Этот вопрос он поднимал много раз. И если поначалу шли споры, то с каждым разом они становились все слабее, тише и реже. Теперь же — затихли и вовсе. Ибо возразить по существу было нечего.
— Законы же… что у нас осталось от наследия эллинского? Молчите? А я вам скажу. Ничего не осталось. Даже в старых скрипториях и хвостов не сыскать. Конечно, если потратить годы, мы сможем что-то раздобыть, но… мир эллинизма едва ли походил на империю. Там жили маленькие разрозненные государства. Через что Рим их и захватил. Все до единого.
— Тогда зачем вы нам это говорите? — спросил Метохитес.
— Чтобы вы смогли сравнить, ибо
