Долг - Андрей Алексеевич Панченко
Меня тогда уже качало. Шея горела, тельняшка под воротником была мокрой и липкой, но я думал, что это просто кровь с рассечённой щеки течёт за шиворот. Не до себя было.
Быкова загрузили первым. Ивлев и ещё двое буквально затолкали носилки внутрь. Потом начали запрыгивать остальные. Я тоже залез внутрь, неожиданно тяжело. Поставил ногу на аппарель, и меня повело. Морозов это заметил, и дернул меня внутрь, так что я почти упал на него.
Старлей прищурился, посмотрел мне куда-то за спину. Потом сунул руку мне под воротник и тут же вытащил пальцы в крови.
— Твою мать… Ивлев!
Санинструктор подскочил мгновенно. Только тогда я понял, что голова у меня кружится уже не от усталости. Ивлев задрал мне воротник, матюкнулся сквозь зубы.
— Осколок. На излёте вошел. Повезло дураку.
— Сам дурак, — пробормотал я.
Меня усадили прямо на пол у борта, бинтовать не стали. Ивлев достал ИПП и просто сидел рядом, прижимая свою ладонь с марлевым тампоном к моей шее. Равиль сел с другого бока, то ли чтобы меня поддержать, то ли просто, другого места себе не нашел. Я оказался зажать между санинструктором и гранатометчиком.
Внутри вертолета стоял грохот, но я видел лица парней. Кто-то смеялся нервным смехом. Кто-то просто сидел с закрытыми глазами. Осунувшиеся, грязные… Равиль наклонился ко мне и прокричал в ухо:
— Не везучий ты Серёга. Опять тебя духи продырявили.
— Пошёл ты. — Вяло огрызнулся я.
— Не, серьёзно. Две операции — два ранения. Ты опасный человек. С тобой рядом ходить вредно для здоровья.
Ивлев криво ухмылялся.
— У нас пулеметчики в группе вообще долго не живут. Саня два ранения получил, Серега теперь. Говорят, до этого Пашка Авдеев был, так того вообще убили.
— Да идите вы оба нахер! — Возмутился я.
Потом вертолёт тряхнуло, и разговоры закончились. Ми-8 пошёл вниз по ущелью, почти цепляя брюхом скалы.
Дальше я помню смутно, как в тумане. Мы идем с Ивлевым по вертолетной площадке. Санчасть. Белые стены. Тот же самый капитан-медик в очках мне что-то выговаривает. Запах йода и хлорки. Укол. Шею стянуло бинтом. Потом я провалился в сон.
Когда я проснулся рядом сидел Равиль и жрал тушёнку прямо из банки.
— Очухался?
— Сколько я спал?
— Да почти сутки. Тебя после вертушки зашили, ты и вырубился. Я кстати тоже только недавно встал. Дрыхли все без задних ног.
— С Быковом чего?
— Нормально всё с ним. — Отмахнулся от меня грязной ложкой Равиль — Кость не задета, артерии тоже. Дырка насквозь да крови немного потерял. Симулянт, одним словом. Недели через три вернётся.
Я выдохнул.
— Морозов?
— Тоже тут. Руку ему заштопали, уже бегает и орет на всех. Ты же знаешь нашего старлея. Его проще пристрелить, чем уложить лечиться.
Я остался в санчасти ещё почти на неделю. Капитан, хозяин санчасти, крыл и меня и Морозова благим матом и категорически отказался выписывать меня раньше, хотя чувствовал я себя нормально.
— Кто тебе козлу горному разрешал на боевой выход идти с контузией легких⁈ — Орал он на меня на следующий день на перевязке — Жить надоело⁈ А если бы у тебя воспаление началось, осложнения, пневмония⁈ Если бы ты там сдох от отёка⁈ Кто был бы виноват? Морозов? А вот хрен — я! Я тебя освобождение дал от нагрузок, а ты уже на следующий день в горы чухнул! Мудак! И ты и Морозов! Будешь лежать у меня под присмотром Серёгин, пока я сам не решу, что достаточно. Уроды! Штопаешь вас, штопаешь, а вы нихера не цените. И вообще… Ты чё сержант, после каждого выхода теперь ко мне в гости решил заглядывать? Да я тебя в дурку упеку, раз тупой такой и под пули подставляешься, как нехер делать! Герой нашелся, мать твою…
Пришлось лежать. Благо было не скучно, так как лежал я в палате на этот раз не один. Легко раненых и травмированных хватало. Кто-то руку сломал. Кто-то контузию получил после очередного обстрела базы с гор. Повар кипятком обварился, уронив чайник на ногу. На этом фоне мой осколок в шею считался почти царапиной.
Но отношение ко мне изменилось. Я это почувствовал сразу. Даже старослужащие из других рот теперь разговаривали иначе. Без привычной снисходительности к молодому. Без подколов. Нормально.
— Это тот пулемётчик из группы Морозова.
— А, который под Мараварой был?
— Он.
Этого было достаточно. Меня уже знали, оценили и приняли. Хоть я и был молодым по сроку службы, но я уже был для них свой.
Однажды вечером в курилке ко мне подсел сержант из третьей роты. Здоровый, с медалью на груди и совершенно седыми висками, хотя ему лет двадцать максимум было. Протянул пачку сигарет.
— Будешь?
— Буду. — Не стал отказываться я.
Он помолчал, потом спросил:
— Это вы караван тогда хлопнули и пленного притащили?
— Мы.
— Говорят, вас потом чуть не зажали.
— Было дело. Наткнулись на духов при отходе. Пришлось немного пострелять.
Сержант кивнул так, будто услышал что-то совершенно обычное, давно понятное. Одобрительно хлопнул меня по плечу.
— Нормально отработали. Меня Никита зовут, Рыжов. Заходи к нам в роту как время будет, чифирнём.
И всё. Но почему-то после этих простых слов мне стало приятно. Наверное, потому, что говорил это человек, который сам не раз ходил в горы.
Среди парней из моего призыва я теперь вообще чувствовал себя чужим. Иногда в санчасть забегали пацаны, с которыми мы ещё недавно вместе были в Чирчике. Те самые, с кем прыгали первый раз с Ан-2, драили казарму и бегали марш-броски. Только теперь между нами будто несколько лет прошло.
Они ещё оставались обычным молодым пополнением, не нюхавшим пороха. Практически бесправными, в негласной иерархии этого места. Могли рассказывать о «наездах» дедов, о том, как трудно на хозработах, о том, кто сколько раз был в наряде. А я уже смотрел на всё это иначе.
Они спрашивали про горы. Про духов. Про бой. Про засаду. Я сначала пытался что-то рассказывать. Потом перестал. Потому что понял — бесполезно. Пока сам под огнём не полежишь, всё это звучит как приключенческий роман.
Макс как-то присел рядом с моей койкой и долго молчал.
— Чего? — спросил я.
— Да так… смотрю на тебя.
—
