Битва при Молодях - Даниил Сергеевич Калинин
И будь, что будет — но хотя бы разок по роже Миколки я успею съездить при любом раскладе…
— Слышишь, сын боярский! Мой стрелец дело говорит. Верни саблю — татарский клинок ты и сам в бою должен был добыть.
Вроде и просто говорит голова — крепкий, несколько даже кряжистый мужик чуть старше средних лет, едва смуглый с лица и темноволосый. Но в голосе его сквозит едва уловимая угроза, от которой дух перехватывает… И Микола сдался — молча протянув мне кривой клинок в потертых ножнах:
— Да подавись. Все равно железо плохо закалено — в сече на втором, самое большое, третьем ударе расколется…
— Ну, ничего, сдюжим… Прежде ведь не раскололась!
Я забрал саблю, протянутый мне рукоятью вперед — для простого крестьянина великая ценность! Слышал вроде, что такая вот сабелька по своей стоимости равнялась годовому бюджету простой крестьянской семьи… Уж не знаю, правда или нет — но клинок мне лишним не будет, это точно.
Счастливый от того, что мне удалось умыть Миколу, я обернулся к своему новому командиру — догадавшись поклониться голове в пояс:
— Благодарствую, отче! Век твоей милости не забуду!
Стрелец лишь благодушно хмыкнул:
— Экий ты прыткий… В первый десяток к Матвею Ивановичу самая тебе дорога. У него шесть стрельцов после сечи осталось — вот и посмотрим, как себя проявишь…
Да проявлю я, проявлю — куда деваться⁈ Только пожрать дайте…
Глава 9
«Воина дело — бодро стоять и всегда быть готову вступить в схватку с врагом, себя не жалея и врагу не поблажая».
Святитель Феофан Затворник.
Утро того же дня. Брод через Оку у деревни Дракино.
Предрассветный туман, словно густая паутина, окутал правый берег Оки. Вдалеке едва слышно грохотали пушки — это турецкие «топчу» с ночи бьют в сторону Большого полка… И хотя дозоры князя Никиты Одоевского справно бдили, никто не мог себе даже представить, что хан идет на полк их всей крымской ордой!
И что в голове ее следуют отборные нукеры Дивей-мурзы — по совету ногайцев захватившего с собой столько легких лодок урусов, сколько его люди смогли найти по окрестностям…
Татары постарались подойти к броду перед самым рассветом — чтобы тьма, а затем и густой речной туман скрыли их передвижения. Чтобы первые их нукеры — храбрейшие из храбрых! — вошли в воду и начали осторожно расчищать брод прежде, чем их увидят дозорные неверных.
Чтобы самые отборные и умелые воины мурзы бесшумно переправились на русский берег — и внезапно атаковали защитников тына…
Впрочем, когда предательский для татар порыв ветра разорвал клубы тумана, со стороны урусов послышался отчаянный крик:
— Крымчаки! Брод расчищаю-ют!!!
Следом грохнула сигнальная пищаль — но на стену уже полезли переправившиеся на лодках нукеры; закипела яростная, жестокая сеча! За время которой крымчаки успели расчистить брод — и полезли на тын вслед своим сородичам; в ходе яростной рубки им удалось потеснить детей боярских от ворот — и прежде, чем те отбили бы ворогов, сквозь открытые ворота на русский берег хлынули конные татары Дивей-мурзы…
Сырой, промозглый воздух проникал под кольчугу, а сердце колотилось где-то в горле. Никита Романович Одоевский, бывший данковский воевода, недавно пожалованный боярским достоинством, с павшим сердцем смотрел на то, как добивают детей боярских, охранявших тын. Слишком поздно подняли тревогу, слишком долго собирались его ратники — и прежде, чем конные сотни поспели бы к воротам, враг успел проникнуть за них, захватив и пару имеющихся у князя пушек.
— Стрельцы и казаки, к возам! Крепко бейте, братья, отгоняйте басурман огненным боем! Федор Васильевич — становись по правую руку от стоянки нашей, я по левую встану… А ты, Григорий Иванович, со своими людьми здесь останешься, поможешь при случае стрельцам нашим…
Оба князя и воеводы собственных полков молча склонили головы перед Одоевским, поставленным старшим над всем «полком» правой руки. Перед лицом смерти забыты местнические споры — да и бесчестье поражения, когда враг идет завоевывать родную землю, куда страшнее мнимого ущемления родовой чести.
Одоевский кивнул им обоим, не желая теперь прощаться; одному Богу ведомо, кто сегодня уцелеет, а кому еще удастся пожить… Взвился личный стяг князя с черным орлом в руках знаменосца — и увлекая за собой дворянские сотни, Никита Романович покинул стоянку, готовясь к сече; в последние мгновения перед ней он решительно воззвал к ратникам:
— Братья! Здесь наша земля! И на ней нам стоять крепко! Не бойтесь многочисленности ворога, помните — за нами ваши близкие, ваши семьи! Да не устрашитесь смерти — ибо все павшие в сече за други своя, наследуют Царствие Небесное… С верой в сердце сдюжим мы, остановим нехристей! Рано или поздно, но остановим…
Последние слова князь произнёс уже куда тише — но тотчас твёрдо и громко возвестил:
— Ведь с нами Бог!
— Яко с нами Бог!!!
Дружным кличем отозвались двенадцать сотен детей боярских, готовые уже ринуться на врага; птицы из соседних рощ испуганно взметнулись в небо от их крика! Но Никита Романович ждет… Ждет опытный воевода, когда сами татары попрут на два небольших конных отряда, что встали по правую и левую руку от стены возов и телег.
Ведь у последних выжидают своего часа стрельцы и городские казаки…
— Ялла-а-а-а! — рев тысяч татарских глоток стал ответом детям боярским; нукеры Дивей-мурзы нынче не собираются скакать кругами, издали засыпая стрелами детей боярских. Нет, ободренные своей многочисленностью и первым успехом при прорыве брода, басурмане готовятся бить лоб в лоб — и теперь уж медленно покуда двинулись вперёд от захваченного тына.
— Попёрли, ироды… — пробормотал себе под нос казачий сотник Микула Растинин и тотчас зычно гаркнул за спину. — Прикладывайся!
И действительно, поперли вперед басурмане… Обтекая «стену» из подогнанных друг к дружке возов да телег. Вовсе не гуляй-город с его массивными щитами-турами! Но и эта преграда сойдет за нашу бедность — так, по крайней мере, думал сам Микула… Первые стрелы устремились в сторону его казаков — но с лошадей да издали бить несподручно, и стрелы впиваются в землю в нескольких саженях перед возами! А вот до татар добить уже можно — подставивших крыло под казачий залп татар, накатывающих на личный полк князя
