Кто не работает, тот не ест - Сергей Андреевич Сосед
* * *
По решению детской комиссии и дирекции школы № 17 Гену определили в интернат. Здесь, очутившись среди новых друзей, он начал больше заниматься, читать. Сверстники, собравшись в просторной комнате, выпиливали лобзиком замысловатые узоры. Генка с интересом наблюдал за работой, а потом и сам стал после уроков целыми часами выделывать из дерева фигурки.
По воскресениям он радостный прибегал домой и весь день рассказывал о своей жизни, читал брату книги. Отец, ставший мрачным и неразговорчивым в последнее время, слушал сына внимательно, но думал о чем-то своем.
— Хорошо тебе: тебя и кормят, и одевают, а я целыми днями сижу дома, пенсия маленькая, одному даже до общества слепых не дойти. Кольку не допросишься — целый день пропадает на улице.
Отец закрыл лицо огромными ладонями, и мальчикам показалось, что он плачет.
Слова отца мучили Генку, долго не давали заснуть. Он думал о том, что взрослому, родному человеку сейчас трудно, а брату нужно ходить в школу. Но как сделать, чтобы все было хорошо, чтобы отец, наконец, работал, как другие, как все?
Вскоре после этой ночи Генка убежал из интерната.
Он стоял на пороге дома и улыбался, улыбался просто и ласково. Маленький Коля очень обрадовался, увидев старшего брата. В этот вечер они вместе сделали уроки. Затопили печку и приготовили ужин. Дома сразу стало тепло, как с мамой… «Вот и принес пользу», — подумал Генка.
На другой день отец разбудил его рано.
— Одевайся, пойдем!
Сын не заставил себя ждать. Уже через Две минуты он крепко сжимал руку Николая Васильевича. «Сегодня отец пойдет на настоящую работу».
Но пришли они не в общество слепых, о котором подумал Генка, а на базар, знакомый и ненавистный…
Пятнадцатилетнему мальчику очень хотелось облегчить жизнь отца, хотелось, чтобы снова домой вернулась мать, чтобы отец перестал пить.
Но снова началось старое — Николаю Васильевичу нужен был «надежный» поводырь и продавец. И опять перед Генкой мелькали мешки и пьяные люди. И так каждый день многие месяцы. Постепенно он стал привыкать к этой жизни. И только не мог побороть в себе страсти к выпиливанию. В его школьной сумке лежали теперь рамки, полочки и шкатулки. Генка иногда смотрел на эти очень дорогие ему вещи и улыбался. Ведь это сделали его руки. Сумку он прятал…
Однажды Генка увидел в руках отца свою полочку: Пальцы Николая Васильевича проворно бегали по узору. На лице играла хитрая улыбка. «Он хочет отнести ее на базар», — мелькнуло у Генки. Отец, будто разгадав мысли сына, пояснил, все так же хитро улыбаясь:
— За это тоже платят деньги.
С тех пор все Генкины вещи тоже продавались на базаре. Мальчишка по-прежнему выпиливал по вечерам, но теперь любимое дело перестало ему нравиться.
Прошел еще один год. Генку все чаще и чаще тянуло к матери. С ней ему было хорошо.
А Анна Ильинична не знала, что ей делать. «Зарплата маленькая, втроем жить будет трудно… Но, видно, так лучше…»
Вскоре мальчики ушли от отца. Коля снова стал ходить в школу. А Генка с прежним старанием целыми днями выпиливал, изобретая красивые узоры. Ему хотелось сделать что-то большое, может быть, построить корабль. И обязательно резной. А потом отправиться в далекое путешествие или плыть на своем летучем корабле над голубыми облаками.
Но самое большое желание — поскорее вырасти большим и сильным. Работать и кормить мать.
Однажды к слепому «торговцу», держащему «сладкие игрушки» — леденцы на палочках, подошел мальчуган и тихо спросил:
— Дяденька, сколько стоит петушок? У меня есть десять копеек…
Николай Васильевич вздрогнул: «Какой знакомый голос! Совсем, как у Генки… Где он сейчас, сын? Как ему живется?»
Николай Васильевич не слышал уже, как мальчуган снова спросил: «Сколько стоит». Сначала медленно, а потом все быстрее он уходил с базара… Может быть, навсегда…
* * *
На улице ярко светило солнце. Генке казалось, что и дома, и улицы, и совсем еще голые деревья озарены необыкновенными лучами. Эти лучи проникали в Генкино сердце. Мальчишка чувствовал себя счастливее всех на земле, потому, что он шел на первое занятие в школу ФЗО, шел к новым товарищам, в новую жизнь.
Е. Котельников
ВИКТОР ГОРЕЦКИЙ НАШЕЛ СЕБЯ
Мастеру стоило большого труда не раскричаться на рассеянно слушающего его парня. В который раз приходится говорить об одном и том же:
— Суметь надо — суметь! Десять узлов сварил, и только один годен! Остальные — брак. Ладно, если б исправить можно было. Так ведь нет, ничего не сделаешь! К чему Горецкий руки приложил, считай — пропало!..
Что мог сказать на это Виктор? Почти всю первую половину смены он потратил на разговоры с приятелями из соседнего отделения. Речь вели о самодеятельном оркестре, в котором начали заниматься по вечерам. Собственно, говорил больше Виктор. С одним постоит, с другим… Когда, наконец, взялся за дело, времени оставалось мало. Начал спешить, выдерживая размеры на глазок. И вот…
— Ты ведь уже не ученик, — продолжал вразумлять мастер. — Самостоятельный рабочий! Сварщик!
— Никакой я не сварщик, — разозлился вдруг Виктор. — И не буду им никогда. У меня другие планы.
На другой день в кабинете начальника цеха шел горячий спор. Мастер настаивал, чтобы разгильдяя уволили. Не верил, что Виктор, думающий только о занятиях в клубе, станет хорошим рабочим.
И в самом деле, кто только не помогал молодому рабочему овладеть специальностью, каких только мер к нему ни принимали — и взыскание объявляли, и на собраниях, чуть ли не на каждом, критиковали, и в стенгазете разрисовывали. Виктор никак на это не реагировал. И, вероятно, судьба его была бы решена, если б не просьба отца, кадрового рабочего завода.
— Скоро ему в армию, — говорил он. — Там остепенится. А пока на какой угодно работе, но оставьте.
Отец вспомнил: в детстве Виктор увлекался электричеством. Решили переучить его на дежурного электрика. Имели ввиду и то, что он теперь денежную ставку будет иметь отдельную, не из расчета общего заработка бригады, не будет никому в тягость.
И вот Виктор ремонтирует первый электромотор. Закончил, включил станок — и из мотора повалил густой дым, вырвались языки пламени: сгорела обмотка.
Через несколько дней испортилась электропроводка на мостовом кране. Позвали Виктора. Он долго возился — перерезал, наставлял разные проволочки. Вдруг ни с того, ни с сего кран тронулся с места и с большой скоростью помчался по рельсам над головами работавших. Виктор заметался, тронул какой-то рычаг. Висевший на цепях крюк с грузом резко опустился и с разгона ударился о сверлильный станок. Хорошо
