2 брата. Валентин Катаев и Евгений Петров на корабле советской истории - Сергей Станиславович Беляков
Ценя в искусстве рублики,
Нарком наш видит цель:
Дарить лохмотья публике,
А бархат – Розенель.
Луначарский ответил своей эпиграммой:
Демьян, ты мнишь себя уже
Почти советским Беранже.
Ты, правда, “б”,
ты, правда, “ж”.
Но всё же ты – не Беранже.[775]
Положительные отзывы читателей о книгах Демьяна Бедного скрупулезно собирали. “Книга понравилась, интересно, как он продергивает попов”, – оставил свою запись в библиотеке (какой именно, не указано) некий шестнадцатилетний комсомолец-активист, не сообщивший своего имени.[776]
Ильф и Петров были знакомы с Демьяном Бедным с 1928 года, Катаев сблизился с ним осенью 1930-го. “У Катаева альянс с Бедным!” – записала в дневнике Лиля Брик 24 сентября 1930 года.[777] Понятно, почему “попутчик” Катаев постарался подружиться с таким влиятельным человеком – хотя цену ему, конечно, знал.
За несколько месяцев до поездки на Магнитку Демьян Бедный впервые попал в опалу. Он написал большой стихотворный фельетон на актуальную тему.[778]
“…ДОНБАСС ДАЕТ ПОЗОРНЫЕ ЦИФРЫ ДОБЫЧИ
<…> Донбассантрацит и Севкавуголь стали сдавать позиции. Донбассантрацит, не спускавшийся в прежние месяцы ниже 80 %, дал 3 сентября только 64,9 % плана. Севкавуголь, раньше отстававший от плана на 9–10 %, дал 1 сентября 76,5 %, 2 сентября 64 %, 3 сентября – 71,7 % задания. Остальные районные управления оказались сейчас на позорном уровне 50-процентного выполнения плана”, – цитировал поэт газету “Известия” от 6 сентября 1930 года.
Так, вдохновившись газетными заметками и постановлением ЦК от 3 сентября 1930 года[779], Демьян Бедный и написал фельетон под названием “Слезай с печки!”. По-моему, просто чудовищный. Там были и такие строчки.
…В истории русской, гнилой,
Бесконечные рюхи, сплошные провалы, —
А на нас посмотри:
На весь свет самохвалы!
Чудо-богатыри!
Похвальба пустозвонам
Есть черта наша русски-исконная.
<…>
В Кремле по священным углам
Стоял исторический хлам.
Расейская старая горе-культура —
Дура,
Федора.
Страна неоглядно-великая,
Разоренная, рабски-ленивая, дикая,
В хвосте у культурных Америк, Европ,
Гроб![780]
Фельетон сначала опубликовала “Правда”[781], а потом он вышел отдельным изданием. Тираж – 100 000. По утверждению самого Демьяна, фельетон имел большой успех. “Напостовцы[782] приводили его в печати, как образец героической агитации[783], Молотов расхвалил его до крайности <…>, даже Ярославский, никогда не делавший этого, прислал мне письмо, тронувшее меня…”[784] – писал Демьян Бедный Сталину 8 декабря 1930 года.
Однако Бедный не рассчитал, не угадал, что товарищ Сталин отнесется к этим стихам совсем иначе. 6 декабря 1930 года вышло постановление ЦК, обращенное даже не к самому поэту, а к советским газетам, его печатавшим: “ЦК обращает внимание редакций «Правды» и «Известий», что за последнее время в фельетонах т. Демьяна Бедного стали появляться фальшивые нотки, выразившиеся в огульном охаивании «России» и «русского» (статьи «Слезай с печки», «Без пощады»); в объявлении «лени» и «сидения на печке» чуть ли не национальной чертой русских («Слезай с печки»); <…> в непонимании того, что нынешнюю Россию представляет ее господствующий класс, рабочий класс и прежде всего русский рабочий класс, самый активный и самый революционный отряд мирового рабочего класса, причем попытка огульно применить к нему эпитеты «лентяй», «любитель сидения на печке» не может не отдавать грубой фальшью”.[785]
Бедный в отчаянии отправил Сталину письмо: “Пришел час моей катастрофы”. Сталин ответил холодно, однако поэта с довольствия не снял. Мол, товарищ оступился, но может продолжить свою работу, исправить ошибку.
На Магнитку Демьян Бедный, как всегда, отправился в отдельном вагоне. Вместе с ним поехал и Валентин Катаев.
“Время, вперед!”
Гора Магнитная в те времена – два больших пологих холма в степи, к востоку от цепи Уральских гор, которая виднелась “над западным горизонтом неровным почерком своих синих пиков”[786]. Климат – сухой и жаркий, для жителя средней полосы России или Среднего Урала – настоящий юг. В мае уже стояла жара. Москвичи, пермяки, свердловчане сочли бы ее июльской, но никак не майской, не весенней. Река Урал в тех краях – совсем небольшая, в жаркое лето в верховьях пересыхает, а в зимние морозы промерзает до дна.
Построить большой металлургический комбинат рядом с Магнитной решили в середине 1920-х, а к работе приступили в 1929-м. Срок установили невероятный: Магнитка должна вступить в строй в 1932-м. Ради этого были выделены колоссальные ресурсы. В малолюдную степь приехали десятки тысяч вольнонаемных рабочих, привлеченных высокими зарплатами и хорошими пайками. Здесь работали и раскулаченные. Стройка уравнивала их с обычными рабочими, они получали такие же пайки и такие же оклады. Работали здесь и настоящие зэки. Американский рабочий Джон Скотт, сын левого профессора, приехавший работать сварщиком и монтажником, упоминает бригаду, сформированную полностью из православных священников – сорок или пятьдесят человек. Бородатые, длинноволосые, одетые в “грязные, изодранные черные рясы”, “они упорно работали заступами и лопатами”. За ними присматривал охранник: “Курносый деревенский парень сидел неподалеку на бугорке, положив на колени старую винтовку”.[787]
Люди жили – в бараках, новый город Магнитогорск – только строился. Зимой – морозы и страшные степные метели, бураны. В холода рабочие разворовывали лесоматериалы, пускали их на дрова.[788] Летом “бурая пыль стояла до неба знойной полупрозрачной стеной”. Весной и осенью строящийся город утопал в грязи и мусоре.[789] Канализацию еще не успели построить, туалеты – на улице. В бараках завелись и размножились вездесущие, неистребимые клопы. Антисанитария была ужасающая. Зимой рук никто не мыл[790], летом “жгучие мухи крутят <…> мертвые петли”[791], запутываясь в шевелюрах строителей. Впрочем, эпидемий не возникало: воду так хлорировали, что даже у чая был аптечный привкус.
Катаева эти трудности не пугали: “Магнитогорск стал уже для меня городом Маяковского, и я нетерпеливо ждал свидания с первой, уже почти готовой, самой большой в мире домной, стремительно шагающей по строительной площадке в своем железном расстегнутом пальто, на голову выше всех остальных объектов, плывущих в облаках раскаленной степной пыли навстречу тучам и буранам”[792], – вспоминал он много лет спустя.
Катаев и
