Конёнков. Негасимые образы духа - Екатерина Александровна Скоробогачева
Об этой мебели распространилась молва. Взглянуть на нее приходили малознакомые и совсем незнакомые люди. Появилась у нас в доме – вот ведь как их проняло! – миссис Джан Рокфеллер.
– Сколько стоит ваша мебель? – последовал вопрос.
– Эти вещи мне не принадлежат. Я подарил их моей жене.
Миссис Рокфеллер, полагая, что мы торгуемся, набиваем цену, обращается к Маргарите Ивановне:
– Продайте мне эту мебель. Я заплачу столько, сколько вы спросите.
– Нет. Я не могу этого сделать. Это подарок – он не продается…»[325]
Кресла в виде лебедя, грациозно изогнувшего длинную шею, удава, свернувшегося в гибкие кольца, страшные и одновременно трогательные совы приобретали под рукой ваятеля не столько утилитарное, сколько эстетическое назначение, становились самостоятельной скульптурой. Столики с сидящими на них белочками или лисичками выглядели и естественно, и отчасти фантастично. Его нью-йоркская мастерская стала модным салоном для эмигрантов, западных интеллектуалов. Тем более красавица-супруга – она же муза, модель, которую он часто ваял, неизменно проявляла русское гостеприимство, прекрасно умела поддержать разговор.
Достижения русского скульптора в Соединенных Штатах несомненны. Помимо престижной филадельфийской премии он получил и иное подтверждение своего признания: «По заказу Верховного суда и для Рокфеллеровского института высших исследований в Принстоне Конёнков создал грандиозную галерею портретов знаменитых юристов и ученых. За годы работы в США Сергей Тимофеевич проявил себя не только выдающимся скульптором, но и глубоким мыслителем, оставившим потомкам оригинальную систему теософских представлений, которая получила отражение в его символической графике. Особое место в зарубежной жизни Конёнкова занимала общественная работа в Комитете помощи России в годы Второй мировой войны»[326].
Еще в 1924 году, во время работы выставки русской и советской скульптуры, он получил престижный заказ от Принстонского университета на серию портретов ученых этого научного центра, над которыми работал много лет. В 1935 году настала очередь портрета Альберта Эйнштейна. Администрацией университета скульптору был заказан бюст ученого, с чем Сергей Конёнков блестяще справился. Однако создание этого интереснейшего произведения имело весьма любопытную предысторию, о чем рассказывал сам скульптор:
«Нашими хорошими друзьями стали Элен и Саймон Флекснеры. Профессор, как известно, был первым моим американским героем. Несколько лет спустя я вылепил портрет его жены Элен Флекснер. Делал это с большим удовольствием: миссис Флекснер – сердечный человек, идеальная мать. Портрет, как считали Флекснеры и американские искусствоведы, удался. Я сделал отливку в бронзе и вырубил Элен из дерева. И бронзовый и деревянный бюсты миссис Флекснер подарила двум своим сыновьям.
Миссис Флекснер познакомила меня с Маргот Эйнштейн – дочерью великого ученого, скульптором по профессии. Стоит рассказать, какие обстоятельства сопутствовали этой встрече.
Маргот Эйнштейн была замужем за Мариамовым – секретарем Рабиндраната Тагора. В 1930 году Тагор отправляется в Москву. С ним едут Мариамов и Маргот Эйнштейн. В каком-то московском букинистическом магазине Маргот приобрела монографию Сергея Глаголя “Конёнков”. После чтения и разглядывания репродукций у Маргот появилось желание встретиться со скульптором. Она узнала от москвичей, что я за границей. Найти меня ей помог случай. На пароходе по пути в Америку Маргот разговорилась с пожилой женщиной, которой оказалась Элен Флекснер. Нас познакомили.
Вскоре Маргот привела отца. Огромная грива волос (Эйнштейн шутил: “Если бы не волосы, я не был бы так знаменит”), мешковатый костюм, негаснущий костер мыслительной работы в близоруких глазах. Чувство юмора никогда не оставляло его. Вслед эмигрировавшему в Америку Эйнштейну из фашистской Германии пришло известие, что фюрер обещал за его голову 10 тысяч марок.
– Я не знал, что моя голова стоит так дешево, – с горькой иронией заметил Эйнштейн.
Над портретом Эйнштейна я работал в нью-йоркской мастерской и в скромном уютном домике ученого в Принстоне.
В доме Эйнштейна низкие потолки, окна выходят в сад. В кабинете – книги, кресло, письменный стол, электрические часы. Когда стрелка приближалась к двум часам, Эйнштейн вставал, клал на стол свой карандашик и говорил:
– Надо идти. Я уважаю свой труд и труд тех, кто готовил нам обед.
После обеда мы отправились погулять по Принстону – городу студентов и ученых. Эйнштейна здесь знали буквально все. К нам подходили студенты и спрашивали:
– Разрешите вас сфотографировать?
– Пожалуйста, – с доброй улыбкой отвечал Эйнштейн.
В очереди у табачного ларька студенты рассыпались, как горох, давая возможность профессору без промедления купить трубочного табаку. Эйнштейн возражал:
– Извольте не нарушать очереди. Я постою. Мне торопиться некуда. Вам, молодым, время дороже.
Мы шли дальше по зеленым улицам Принстона, и Эйнштейн вслух рассуждал:
– Одно бы я посоветовал американцам – побольше поставить садовых скамеек.
– Зачем же, мистер Эйнштейн?
– А чтобы они посидели, подумали…
– Позвольте спросить: о чем?
– О жизни… О том, зачем они живут… и как они живут.
Светлому разуму Эйнштейна, по-видимому, открывалась безрадостная перспектива общественного развития Соединенных Штатов Америки. Всесильность доллара, культ силы, свобода для всякого рода растлителей человеческих душ настраивали пессимистически.
– Каждый день после шестидесяти – это подарок от бога. Нельзя же надеяться на бесконечные подарки, – говорил Эйнштейн.
А как умел гениальный ученый извлекать из каждого отпущенного ему судьбою дня максимум радости! Вся его жизнь озарена духом творчества, восторгом перед чудом, имя которому – жизнь человеческая.
Это патетическое, жизнелюбивое начало и было камертоном в работе над портретом Эйнштейна. Меня интересовал прежде всего характер этого человека; соблюдение документальности в работе над портретом представлялось не самым важным»[327].
Словно завершая литературный портрет Эйнштейна, Коненков добавил к нему и такие штрихи:
«Меня связывали долголетние хорошие отношения с этим мудрым и очень искренним человеком.
Он органически не способен был на неправду.
Вспоминается, как трогательно проявилась абсолютная честность Эйнштейна во время бракоразводного процесса его дочери. Адвокат терпеливо, долго учил Эйнштейна, как и что ему сказать на суде, дабы показать неприглядность поведения зятя. Но когда судья спросил Эйнштейна, что он думает о муже дочери, тот с непосредственностью, с воодушевлением даже сказал:
– А что! Он прекрасный парень!..»[328]
Работая над портретом великого ученого в своей мастерской, скульптор придерживался обычного для него метода: портретируемый не сидел неподвижно в придуманной, а потому, как часто это бывает, неестественной, скованной позе. Напротив, он разговаривал, читал, занимался каким-либо привычным для него делом. Так Конёнков стремился уловить и передать в своей скульптуре характер, духовное содержание модели, а также чувства и настроение.
Его подход к работе близок методам другого скульптора, с которым близко общался и которого так ценил Сергей Тимофеевич – Анны Голубкиной, тогда уже безвременно ушедшей из жизни. В дореволюционной художественной критике одним из первых авторов аналитических статей о Голубкиной стал
