Конёнков. Негасимые образы духа - Екатерина Александровна Скоробогачева
Взошли на крыльцо. Долго звонили. Наконец вышла женщина – итальянка, очевидно прислуга. Я передал визитную карточку. Тут же появился сам Горький. Он был в шерстяной фуфайке и валенках. Стоял март. Большой каменный дом не отапливался.
Алексей Максимович радушно приветствовал нас:
– Страшно рад, страшно рад! Сейчас устраивайтесь – тут напротив вполне сносный отель, зовется “Минерва”, а в двенадцать ждем вас к обеду, тогда и представлю моим домочадцам.
За обеденным столом собралась вся семья: Алексей Максимович, Екатерина Павловна, приехавшая из Москвы навестить сына Максима и внучат; порывистый молодой человек с голубыми глазами – Максим Алексеевич, его жена Надежда Алексеевна, секретарь Горького – баронесса Бутберг.
Мы наперебой расспрашивали Екатерину Павловну: как там в Москве? Разговор дружеский. Выпили по рюмочке, закусили маринованными грибками (московский гостинец Екатерины Павловны). Новости были различными: и хорошими, и печальными. Вспоминали, и не раз, о гибели Есенина. Алексей Максимович любил и высоко ценил его поэзию…»[289]
В Сорренто Конёнков исполнил натурный реалистичный портрет Горького. В перерывах между сеансами позирования они, прогуливаясь, беседовали, что положило начало их длительному дружескому общению, о чем вспоминал Сергей Тимофеевич:
«Работа над портретом потребовала семь или восемь сеансов. Писатель Буренин – попутчик Горького по поездке в Америку – сфотографировал Горького возле готового портрета, сделал еще несколько групповых снимков. Алексей Максимович, вполне довольный работой, оставил свой автограф на сырой глине бюста.
Вскоре после нашего отъезда Алексей Максимович в письме к редактору журнала “История искусства всех времен и народов” Э. Ф. Голлербаху среди прочего сообщил: “Прилагаю снимок с работы С. Т. Конёнкова. Все, кто видел бюст, находят его сделанным великолепно и очень похожим на оригинал”.
Я и не пытался фантазировать. Мне дорого было в точности запечатлеть облик писателя: типично русское лицо, крутой лоб мыслителя, пронизывающий взгляд, решительно сомкнутый рот, выдающиеся скулы худого лица.
Горький с большой нежностью относился к двум своим внучкам. Марфиньке тогда было два года, а Дарье около девяти месяцев, и о ней дед-писатель с комической важностью говорил: “Серьезная женщина”. Алексей Максимович просил меня сделать портрет Марфиньки. Эту его просьбу я выполнил много лет спустя, в 1950 году, когда Марфиньке исполнилось двадцать пять.
Сын Горького Максим – страстный автомобилист – часами носился по петляющим узким дорогам Капо ди Сорренто. Завидя шлейф пыли вдали, итальянцы кричали: “Максимо! Максимо!” Таким образом расчищали дорогу отчаянному гонщику. Алексей Максимович горько ворчал:
– Когда-нибудь мне привезут рожки да ножки.
В последний вечер мы долго бродили по окрестностям Сорренто, любовались огнями Неаполя, вслушивались в шум морского прибоя.
Наутро маленький пароходик еще раз пересек залив.
Мормони прекрасно справился с отливкой бюста Горького сначала в гипсе, а потом и в бронзе. Больше того, он предоставил мне для работы свою мастерскую»[290].
Благодаря адресу, данному Горьким, Сергей и Маргарита Конёнковы встретились в Италии с художником Алексеем Исуповым, ранее учеником и другом Аполлинария Васнецова, а теперь живущим в Италии постоянно. Алексей Исупов – земляк В. М. и Ап. М. Васнецовых, вятич, яркий живописец, чье имя в настоящее время, к сожалению, полузабыто в России, но довольно известно в Италии, где живописец прожил несколько десятилетий[291].
В Москве и ныне, как и в начале ХХ века, гостиную в Музее-квартире Аполлинария Васнецова украшает портрет его супруги, написанный Исуповым. В васнецовской гостиной бывали многие известные художники, ученые, музыканты начала ХХ века, прежде всего это В. М. Васнецов и В. Д. Поленов, здесь с концертами выступал Ф. И. Шаляпин, сюда часто заходил писатель В. А. Гиляровский, которого с хозяином объединяла любовь к старой Москве. Так, Аполлинарий Васнецов собирал вокруг себя близкий круг художников-единомышленников, среди которых нельзя не назвать и Алексея Исупова.
О своем общении с Исуповым Сергей Тимофеевич вспоминал:
«По адресу, записанному “на всякий случай” при прощании с Горьким в Сорренто, нашли Алексея Исупова – одаренного живописца, человека редких душевных качеств. Из-за болезни этот талантливый москвич сидит в Риме. Конечно, не просто сидит. Он много и успешно работает. Здесь, в Риме, у него невиданная для художника популярность. К нему обращаются не иначе как “маэстро Исупов”. Исупов – художник чистой воды. Как он знает искусство Возрождения! Как хороши его современные вариации мотивов эпохи Возрождения! Тонкостью письма, колористическим богатством поразила меня тогда стоявшая на мольберте только-только законченная картина Исупова “Обнаженная с виноградом”.
Исупов скромен, застенчив. Все его дела ведет жена Тамара Николаевна. Энергичная, расторопная, очарованная своей ролью. Говорит по-итальянски весьма посредственно, но поминутно намекает, будто успела забыть родной московский говор.
– Виа… виа… помогите, как это говорится по-русски?
А шумлива, гостеприимна, непосредственна!
Не успели опомниться – на столе пельмени, запотевший от холода графин с водкой, вот уже и самовар шумит, выводит знакомую с детства мелодию.
Исуповы приняли самое деятельное участие в поисках мастерской для меня. Нам приглянулось уютное каменное строение в старинном саду за рекой Тибр напротив Ватикана.
Студию предстояло оборудовать на мой вкус. Взялись за это дело вдвоем с Исуповым. Мастер утонченного колорита столь же умело орудовал большой малярной кистью: за полдня он выкрасил полы в моей будущей мастерской и квартире.
Весна была в разгаре. В саду расцветали олеандры и белые акации. В голове моей теснились образы, навеянные весной, величественной природой, и вместе с тем меня не покидала тревога. В мире зрела трагедия, какой еще не знала история. В Италии темные силы уже вышли наружу. Фашистский диктатор Муссолини – дуче, как его звали тут, – обладал всей полнотой власти»[292].
Скульптор писал о том сильнейшем впечатлении, которое произвели на него художественные сокровища итальянских музеев, и прежде всего Ватикана: «Весь… день провели в музеях Ватикана. Микеланджело снова потряс меня. Не терпелось взяться за работу»[293].
Высокая оценка Конёнковым творений Микеланджело близка преклонению перед талантом великого флорентийца старшего современника Сергея Тимофеевича В. М. Васнецова. Сравним их отзывы:
«Видели ли Микеланджело во Флоренции? Видели ли в Ватикане Станцы Рафаэля? Капеллу Сикстинскую – потолки, “Страшный суд” Микеланджело? А вот что: старая, потрескавшаяся стена, заплесневелая синими и красноватыми пятнами. Смотрите на эти пятна, они начинают оживать… какие массы людей мятутся в ужасе, отчаянии и страхе! Все голы, как мать родила, перед вечной мировой правдой. Даже апостолы, даже мученики, и те в смятении, они не знают, они страшатся Его суда! Его, как лица, нет в картине, но есть принцип, есть один жест всей фигуры, страшный жест отвержения. Видите фигуру на облаке, схватившую себя в отчаянии за
