2 брата. Валентин Катаев и Евгений Петров на корабле советской истории - Сергей Станиславович Беляков
В середине пятидесятых Катаев станет главным редактором молодежного журнала “Юность”. Зачем ему в эти годы неблагодарная работа редактора? Он уже не молод. Нашел наконец свой стиль, почувствовал творческую свободу, понял, что может устанавливать в литературе свои законы. Зачем тратить драгоценное время на чужие рукописи? Ответ очевиден: всё то же призвание быть мэтром.
Драматург Виктор Розов вспоминал, как однажды они с Катаевым и переводчицей Фридой Лурье возвращались из путешествия по США, и Катаев предложил им на пять-шесть дней задержаться в Париже. “Мы сказали: с удовольствием, но у нас нет ни копейки. «У меня есть, хватит на всех», – сказал Катаев. И дал нам денег и на гостиницу, и на питание, и на музей. Согласитесь, не каждый способен сделать такой жест”[607], – замечал Розов. В самом деле, не каждый. В конце концов, кто они для Катаева? Случайные спутники. Наверное, Валентин Катаев мог бы ответить словами Остапа Бендера: “Вы довольно пошлый человек. Вы любите деньги больше, чем надо. Учитесь жить широко!”.
Часть четвертая. Блеск и нищета первой пятилетки
Падение Нарбута
1928 – последний год нэпа.
Нэпманы еще торговали, но в советской прессе считалось хорошим тоном презирать их, высмеивать и тосковать по временам военного коммунизма, по “революционной романтике” и “революционной законности”.
Товарищи,
помните:
между нами
орудует
классовый враг, —
предупреждает Маяковский, чуткий к новым требованиям партии. Враг-де “спекулирует” (то есть просто торгует), набивает карманы “миллионом” советских рублей, замахнулся даже на советскую культуру:
На ложу
в окно
театральных касс
тыкая
ногтем лаковым,
он
дает
социальный заказ
на “Дни Турбиных” —
Булгаковым.
Михаил Афанасьевич еще прежде уволился из ненавистного ему “Гудка”. В 1928-м “Гудок” начинает терять и других сотрудников. Одни уходят, других, как Илью Ильфа, увольняют по сокращению штатов. В этом же 1928-м рухнула карьера Владимира Нарбута, а с его падением начал рассыпаться и созданный им “концерн”. Нарбут стал жертвой очередной чистки, при которой выяснились подробности событий его прошлого.
В октябре 1919 года Нарбут попал в плен к белым, его допрашивали в контрразведке. “Я приветствую вас, освободители от большевистского ига”, – сказал тогда Нарбут следователю Сукачеву. Поэт поведал ему, что служил большевикам лишь потому, что его “средства иссякли”, а жить как-то надо было. Но служил он большевикам плохо, саботировал, следил с надеждой за успехами Добровольческой армии и с радостью ждал тех, “кто освободил, кто освобождает Россию”.[608] Вскоре после первого и единственного допроса Нарбут заболел сыпным тифом, к следователю его больше не вызывали, но и не выпускали из ростовской тюрьмы.
8 января 1920-го в Ростов-на-Дону вошла красная конница комкора Бориса Думенко. Тогда Нарбут вспомнил, что он большевик. Именно это имел в виду Катаев, когда писал о колченогом (Нарбуте) в книге “Алмазный мой венец”: “Он был мелкопоместный демон, отверженный богом революции. Но его душа тяготела к этому богу. Он хотел и не мог искупить какой-то свой тайный грех, за который его уже один раз покарали отсечением руки, но он чувствовал, что рано или поздно за этой карой последует другая, еще более страшная, последняя”.[609]
На несчастье Нарбута, протокол его допроса сохранился. И вот во время очередной чистки кто-то из противников Нарбута передал его в ЦКК[610], которой тогда руководил могущественный Серго Орджоникидзе. Нарбута не только выгнали из аппарата ЦК, но исключили из партии, сняли со всех постов. Полгода Нарбут оставался безработным, и только в мае 1929-го его назначили на унизительно низкий пост “помощника редактора по рабочей технической библиотеке” в Государственном техническом издательстве.[611]
В начале тридцатых Нарбут снова поднимается по карьерной лестнице, но прежних высот никогда более не достигнет. В 1936-м Нарбута обвинят в пропаганде “украинского буржуазного национализма”, в 1937-м осудят и отправят на Колыму, в 1938-м – расстреляют.
Падение Нарбута не отразилось ни на Валентине Катаеве, ни на Ильфе и Петрове. Все трое еще не входили в состав советской номенклатуры, а потому покровительство Нарбута не носило характера “сеньор-вассальных” или даже “патрон-клиентских” отношений, которые уже в те времена начали устанавливаться в партийном аппарате, в армии и ОГПУ. Да и покровительство это не стоит преувеличивать. Помог устроиться на работу Катаеву, заключил договор на издание романа Ильфа и Петрова – только и всего. У Ильфа и Петрова в 1928-м появился новый покровитель, куда более влиятельный.
Михаил Кольцов
Михаил Кольцов, один из самых ярких людей своего времени, был так восхищен романом Ильфа и Петрова, что уговаривал и могущественного, но утомленного славой и почетом Максима Горького прочитать “Двенадцать стульев”. Горький вяло отбивался – Кольцов настаивал, убеждал. Он умел убеждать. “Многоуважаемый Михайло Кольцов, предприниматель, свирепый эксплуататор и вообще зверь!” – обращался к нему в шутку Горький.
Михаил родился в 1898 году в Киеве, в семье ремесленника Хаима Фридлянда. Мальчика назвали, конечно, не Михаилом, а Моисеем. Со временем он русифицирует фамилию, имя и отчество, хотя никогда не будет скрывать своего происхождения. Кроме одной важной детали. На самом деле Кольцов был сыном коммерсанта, который занимался экспортом кожи.[612] Но быть сыном ремесленника в годы советской власти куда безопаснее, чем сыном “буржуя”, “представителя торгового капитала”.
Скорее всего, по делам бизнеса отец и перевез семью из прекрасного солнечного Киева в захолустный Белосток. Там Моисей и его младший брат Борис поступили в реальное училище, где преподавали прежде всего физику, математику, естествознание. Но Моисей полюбил науки гуманитарные, особенно литературу. Помимо школьной программы, читал Фенимора Купера, Луи Буссенара, Майн Рида, Жюль Верна – популярнейшую развлекательную литературу, но вскоре перешел на книги Бальзака, Анатоля Франса, Оскара Уайльда, Чехова, Леонида Андреева, Куприна и Бунина.
В реальном училище Моисей создал рукописную газету или журнал. Писал стихи, заметки, пародии. Младший брат его, Борис Фридлянд (будущий знаменитый карикатурист Борис Ефимов), иллюстрировал заметки старшего брата.[613] Уже тогда оба нашли свое призвание, хотя и не сразу это осознали.
Моисей выбрал сложную и модную специальность: в 1916-м поехал в Петроград и поступил в Психоневрологический институт. Но вместо психиатрии занялся журналистикой, начал писать для петроградских изданий. В журнале “Путь студенчества” у него появилась своя колонка – “Дневник студента”.[614] Институт он так и не окончит: не хватит времени.
Февральскую
