Конёнков. Негасимые образы духа - Екатерина Александровна Скоробогачева
Эти строки Сергея Тимофеевича ясно дают понять, что особенно ценил он в искусстве, какие задачи ставил и перед собой в творчестве, насколько всегда ему оставалась важна глубинная духовная суть, вдохновенное обращение к исторической памяти нашего народа, чего позволяет достичь именно высокопрофессиональное реалистическое искусство. Поэтому никакие «измы» начала ХХ века (авангардизм, абстракционизм, акмеизм, фовизм, дивизионизм и т. д.), перечеркивающие традиции и школу мастерства, для Конёнкова не были приемлемы, да и не были интересны ни в образном, ни в смысловом звучании.
Не останавливаясь подробно на специфике идейных и художественных взглядов преподавателей ВХУТЕМАСа, отметим только, что ведущими педагогами здесь в разные годы являлись А. Е. Архипов, В. В. Кандинский, Д. Н. Кардовский, Н. А. Ладовский, В. Ф. Кринский, Л. М. Лисицкий, К. С. Мельников, П. В. Митурич, Н. И. Нисс-Гольдман, А. М. Нюренберг, А. М. Родченко, В. Ф. Степанова, В. Е. Татлин, В. А. Фаворский, Ф. О. Шехтель, П. И. Келин, А. Ф. Лолейт, И. С. Ефимов, Н. В. Докучаев, Г. О. Чириков и другие.
Очевидна стилистическая многоликость педагогических систем, доминирование не реалистической, а модернистской направленности творчества, а потому лекции, обращенные к анализу пространственности в художественных произведениях, были весьма актуальны, давали идейно-исторические обоснования этой многоликости художественных процессов начала ХХ века. Религиозный философ и богослов, священник Русской православной церкви и ученый, П. А. Флоренский пытался решать эти неразрешимые задачи.
О деятельности и взглядах отца Флоренского позволяет судить ряд фактов, например, то, что в 1920-х годах он служил как неприходской священник в Сергиевом Посаде (в Пятницкой, больничной церкви, закрытой в 1921 году) и Москве – в церкви пророка Илии (Обыденного). При этом выступал с резким отрицанием православной церкви: «“Православие” учебников… на деле есть лже-православие, представляющее собою букет несовместимых ересей»[229] (1914). Подобный смысл имеет и другое его высказывание: «Вся Русская правящая Церковь никуда не годна. Все принадлежат к нецерковной культуре. В существе все, даже церковные люди, у нас позитивисты» (1921)[230].
В конце 1910-х – начале 1920-х годов деятельность отца Флоренского, взгляды которого, скорее всего, вызывали некоторое недоумение у вышедшего из патриархальной православной среды Сергея Конёнкова, отличалась достаточно разнородным характером. Причина тому – специфика времени, отражение политических и мировоззренческих реалий России, драматичная, а часто и трагичная суть обрушившихся на нашу страну событий.
Чтобы составить представление о сути преподавания отца Флоренского во ВХУТЕМАСе, обратимся к некоторым данным из его педагогической деятельности. В мае – июне 1918 года он читал в Москве курс лекций «Очерки по философии культа», в которых «…по сути дела, стирается всякое различие между религиозным сознанием язычества и религией Божественного Откровения, а само Евангелие выступает в качестве подтверждения истинности платонизма»[231]. Архиепископ Феофан Полтавский писал: «По сведениям из России, напечатанным в свое время в “Студенческом вестнике”, свящ. Флоренский от студентов-богословов на экзаменах по его предмету требовал обязательного знания двух книг: своей – “Столп и утверждение истины” и Булгакова – “Свет Невечерний”. Это означает, что он смотрит на обе эти книги как на взаимно родственные»[232].
Следует предположить, что, преподавая во ВХУТЕМАСе по кафедре «Анализ пространственности в художественных произведениях», Флоренский опирался на те же основные положения своей монографии «Столп и утверждение истины». Известный труд Булгакова «Свет невечерний» был написан во многом под влиянием трудов Флоренского и как результат их долгих собеседований о вопросах религии и философии. Духовную атмосферу этих собеседований, как и образные характеристики обоих философов, раскрыл в живописном произведении «Павел Флоренский и Сергей Булгаков» М. В. Нестеров в 1917 году.
Сложно сказать, насколько был знаком Сергей Конёнков с трудами отца Павла и его педагогическим курсом, но, вероятно, сама личность Флоренского, как и его исследования, отчасти повлияли на стремление Конёнкова-мыслителя разрабатывать собственные религиозно-философские концепции. Положения трудов П. А. Флоренского должны были отразиться в его программе лекций во ВХУТЕМАСе. Общий эпиграф книги – это слова Григория Нисского: «О душе и воскресении». «Столп» отражал «философию всеединства», получившую распространение в философской и общественной мысли России конца XIX – начала XX века. Данный труд отличается исключительной насыщенностью источниками, начиная с санскритских, древнееврейских, патристики и кончая новейшими по тому времени трудами – от Дж. Ланге, А. Бергсона до Н. В. Бугаева, П. Д. Успенского и Е. Н. Трубецкого. В отношении лекций, прочитанных Флоренским во ВХУТЕМАСе, молодым художникам должны были быть наиболее близки заключения о цветовых решениях по иконописным канонам, обоснования их символики в соответствии с богословскими догматами. Однако в целом и данные изыскания, и преподавание Павла Флоренского во ВХУТЕМАСе представляли собой попытку сочетать несочетаемое, а значит, были обречены на неудачу. Он преподавал очень недолго.
Не менее противоречивые (в восприятии Сергея Конёнкова) и вместе с тем характерные для Высших художественно-технических мастерских фигуры занимались на живописном факультете, являвшемся в те годы не только своего рода университетом изобразительных искусств, но и производственными мастерскими, где преподавали А. Е. Архипов, И. И. Машков, П. П. Кончаловский, В. Д. Фалилеев. Учащимся ВХУТЕМАСа предоставлялись право и возможность свободного выбора любой мастерской и профессии. Выпускник этих мастерских Ю. А. Меркулов писал:
«Было отчего запутаться… в этом невероятном калейдоскопическом смешении форм и направлений, школ и дисциплин, которые обрушил Вхутемас на наши молодые, горячие и любознательные головы, которые извергались на нас из музеев нового искусства, литературных митингов, бесед и выступлений апостолов правого и левого искусства. Но я прекрасно помню, что многие из нас, перед которыми были открыты все эти пути и все дороги в искусстве живописи, выбрали живую жизнь как основу творчества, живопись как средство выражения и революцию как главную тему»[233].
В первые годы после Октябрьской революции художники искали новые формы и технику в искусстве, студенты ВХУТЕМАСа были заняты оформлением агиткампаний, массовых празднеств, театральных постановок. Слова любимого вхутемасовцами революционного поэта В. В. Маяковского: «Улицы – наши кисти. Площади – наши палитры» – приобрели практическое наполнение в жизни Свободных мастерских 1920-х годов.
Однако такая деятельность представлялась весьма дискуссионной для многих, в том числе и для Конёнкова. Он не приветствовал антитезы классическому искусству, неотрывно связанному в России и с древними православными основами, и с реалистическими традициями, которые еще совсем недавно доминировали в педагогических системах, авторских методиках преподавания, творческих произведениях ведущих художников Московского училища живописи, ваяния и зодчества, а ныне все более забывались или искоренялись намеренно в тех же стенах исторического здания. Сергей Тимофеевич, выпускник МУЖВЗ, со свойственной ему проницательностью не мог не осознавать этого противостояния, весьма осторожно относился к крайне «левым» проявлениям экспериментов в искусстве, стоял особняком от наиболее радикально настроенных художников-революционеров.
В этот период нужны были новые формы для выражения содержания ключевых понятий Советской России. Учителя и ученики неустанно экспериментировали, спорили о достоинствах произведений представителей нового западного искусства: Пикассо, Сезанна, Матисса, а также своих соотечественников, идущих во многом по их стопам: Татлина, Малевича, Кончаловского. В 1920-х годах едва ли не каждый студент ВХУТЕМАСа считал, что четко знает политическое значение, роль и
