Клочки воспоминаний - Александр Леонидович Вишневский
Цели, которые ставил себе новый театр, были следующие: во первых дать возможность бедной интеллигенции иметь дешевые и удобные места в театре: во вторых, создать новое сценическое искусство, свободное от рутины; в третьих, обеспечить возможность развиваться молодым силам, получившим сценическое театральное образование[3].
Задумав сделать свой театр сразу общественным учреждением и полагая, что никто не может быть более заинтересован в успехе подобного предприятия, чем город, инициаторы обратились прежде всего в Московскую городскую думу с ходатайством о принятии проектируемого ими театра в ведение города, или о назначении ему, по крайней мере, некоторой субсидии. Вопрос этот так и остался в Думе открытым, а учредителям нельзя было ждать, и пришлось искать других источников.
Немирович-Данченко и Станиславский решили объездить нескольких богатых москвичей, в которых надеялись встретить сочувствие своему плану. Первые визиты к московским меценатам не увенчались успехом: в деньгах любезно, а у одного мецената даже и не любезно, отказали. Но затем пошло удачнее. Первым с полной готовностью согласился вступить в пайщики театра К. К. Ушков, вторым Лукутин, третьим Геннерт, который даже взял на себя ведение всей оффициальной части и стал председателем учредительной комиссии, и четвертым Савва Т. Морозов, позднее оказавший театру такую исключительную поддержку. Первое собрание пайщиков состоялось в конце поста. Капиталу набралось 25–27 тысяч рублей. Стали составлять труппу. Главное зерно составили, с одной стороны, члены Общества Искусства и Литературы, в числе которых были М. П. Лилина, М. Ф. Андреева, М. А. Самарова, В. В. Лужский, А. Р. Артем, А. А. Санин, Г. С. Бурджалов, Н. Г. Александров, а с другой стороны ученики Немировича-Данченко по Филармонии, имена которых я уже приводил. Это было зерно, но труппа была не полна. Сделали вызов актеров, не то через публикацию, не то через театральное бюро. В первый день никто не откликнулся, на второй пришло четверо, в том числе В. Ф. Грибунин и А. И. Адашев. Кроме того были приглашены в труппу актеры, уже имевшие известную сценическую репутацию: М. Е. Дарский и я.
Начались совещания о репертуаре, в которых, кроме Немировича-Данченко и Станиславского, участвовал и известный театральный критик С. В. Васильев-Флеров. Потом стали думать, в каком из свободных московских театров устроиться. Выбор остановился на театре «Парадиз» («Интернациональном»). Уже все было договорено. Станиславский и Немирович-Данченко поехали подписывать условие. Но по дороге, на извозчике, вдруг взяло их сомнение, годится ли этот театр.
— Мы остановились, — рассказывал мне Немирович-Данченко, — слезли с извозчика и, стоя на улице, стали обсуждать. Тут же решили в «Парадиз» не ехать, а отправились в Каретный ряд, к Щукину.
Однако, и в этом театре было много очень серьезных дефектов. Главное, на лето он был уже снят и мог освободиться только осенью, в сентябре. А откладывать открытие нельзя было, потому что театр мог продержаться со своими скромными финансами только до сентября. Пришлось со всем примириться. Театр был снят.
А. Л. Вишневский — Давид Лейзер, В. И. Качалов — Анатэма
«Анатэма», Леонида Андреева
В Пушкине
Возвращаюсь к прорванному повествованию.
В Пушкине, при даче Н. Н. Архипова (впоследствии режиссера Арбатова), был небольшой сарай, который был нам предоставлен для репетиций. Он был превращен в скромненький, но милый, уютный репетиционный театр. Этот сарай — истинная колыбель Художественного театра. Она была открыта 14-го июля, за месяц до моего приезда.
Лето было страшно жаркое, крыша у театрика железная. Но актеры почти не выходили из него. Предстояла задача громадная: за лето приготовить или хоть подготовить пять новых постановок, да приспособить пять старых, из репертуара «Общества Искусства и Литературы». Репетиции начинались в полдень, продолжались до 4-х, возобновлялись в 7 часов и затягивались до полуночи. Нередко шли параллельно две репетиции — одна на сцене театрика, а другая где нибудь в лесу или в поле.
Станиславский жил в десяти верстах, в имении своих родных, и приезжал каждый день. Владимир Иванович первое время исключительно занимался со своим бывшим учеником по Филармонии Москвиным. Тот трогательный образ «слабого царя», который создан артистом, принадлежит толкованию Владимира Ивановича. Со всеми остальными исполнителями работал Константин Сергеевич. Народные сцены налаживал А. А. Санин. В Иванькове художником В. А. Симоновым писались декорации и делалась бутафория. В Любимовке, на даче Константина Сергеевича, М. П. Лилина и М. П. Григорьева с помощниками вышивали великолепные боярские воротники и головные уборы. Художник Я. И. Гремиславский готовил галлерею характерных боярских гримов. Из костюмов замечателен был шитый золотом кафтан для Федора.
Работа кипела, энергичная, дружная. Никто ничем не гнушался. Будущие премьеры ставили самовары, мыли полы, плотничали, малярничали. Все были в радостном возбуждении — даже исполнители маленьких бессловесных ролей. Тогда у нас было такое правило, что выходные роли исполнялись всеми не занятыми в пьесе актерами. Сознание, что мы все делаем одно большое художественное дело, воодушевляло всех нас.
— Того, что все мы в это лето сделали, — говорили потом о пушкинских днях наши руководители, — дважды в жизни не совершить. Тогдашнее настроение иначе, как боевым, нельзя назвать.
Вся эта работа шла не то, что в тайне, но со старанием избегать какого нибудь афиширования. С одной стороны, была тут скромность, а с другой — действовал страх перед насмешками московской печати, и без того относившейся к будущему театру недоброжелательно.
Газеты издевались над нашими руководителями, которые пытались с кучкой учеников, любителей и провинциальных актеров конкурировать с такими театрами, как Малый и Коршевский. Помню, одна заметка кончалась так: «Не правда ли, что это затея взрослых наивных людей: фантазия богатого купца-любителя Алексеева и бред литератора Немировича-Данченко»?
Насмешки усилились потом, по переезде в Москву. Зоилы хоронили нас раньше, чем мы успели народиться на свет. Ближе всех принимал к сердцу репортерские заметки покойный А. Р. Артем.
— А знаешь, брат Саша, — говорил он мне незадолго до открытия театра, — не будет добра. Газетчики ругаются, театр провалится. Мне вас всех жалко. Ты уезжай лучше в провинцию, будешь получать хорошее жалованье, а я уйду опять в гимназию преподавателем!
Впоследствии Александр Родионович играл в «Чайке» Шамраева, и у него была реплика, которую он так искренно произносил, что все покатывались со смеху — и на сцене и за кулисами: «В газетах очень бранятся». Покойный всегда боялся рецензентов.
Репетировали, главным образом, «Царя Федора». Первоначально Федором был намечен А. И. Адашев. После нескольких репетиций решено было передать роль И. М. Москвину. Но и он по началу, как рассказывал мне Станиславский, не очень радовал. И только после занятий с Немировичем засверкал прекрасный талант молодого актера.
