Достоевский и шесть даров бессмертия - Гаянэ Левоновна Степанян

！

Из-за тоски Ставрогин достигает дна нравственного падения. В главе «У Тихона» он признается в совращении малолетней. Сделав героя великим грешником, чье страшное преступление не только не впечатляет своей грандиозностью, но и не может вызвать никаких романтических симпатий, Достоевский показывает, что и у такого героя есть шанс на духовное возрождение. Тихон говорит, что нет такого греха, который нельзя искупить раскаянием: «Даже в форме самого великого покаяния сего заключается уже нечто смешное. О, не верьте тому, что не победите! – воскликнул он вдруг почти в восторге, – даже сия форма победит (указал он на листки), если только искренно примете заушение и заплевание. Всегда кончалось тем, что наипозорнейший крест становился великою славой и великою силой, если искренно было смирение подвига. Даже, может, при жизни вашей уже будете утешены!..»

Тихон пытается отговорить Ставрогина от публикации своих покаянных листков и убеждается, что не раскаяние, а гордыня движет героем, так же, как двигала Раскольниковым, когда он публично разоблачил себя: «Не стыдясь признаться в преступлении, зачем стыдитесь вы покаяния? Пусть глядят на меня, говорите вы; ну, а вы сами, как будете глядеть на них? <…> вы как бы любуетесь психологией вашею и хватаетесь за каждую мелочь, только бы удивить читателя бесчувственностью, которой в вас нет. Что же это, как не горделивый вызов от виноватого к судье?»

«НАИПОЗОРНЕЙШИЙ КРЕСТ СТАНОВИЛСЯ ВЕЛИКОЮ СЛАВОЙ И ВЕЛИКОЮ СИЛОЙ, ЕСЛИ ИСКРЕННО БЫЛО СМИРЕНИЕ ПОДВИГА»

«Бесы»

В. В. Бабанов. Матреша.

Монотипия

И далее диалог развивается так:

«– А всеобщего сожаления о вас вы не могли бы с тем же смирением перенести?

– Может быть, и не мог бы. <…>

– Я потому только, что мне страшно за вас, – прибавил он, – перед вами почти непроходимая бездна.

– Что не выдержу? что не вынесу со смирением их ненависти?

– Не одной лишь ненависти.

– Чего же еще?

– Их смеху, – как бы через силу и полушепотом вырвалось у Тихона. <…>

Вас борет желание мученичества и жертвы собою; покорите и сие желание ваше, отложите листки и намерение ваше – и тогда уже всё поборете. Всю гордость свою и беса вашего посрамите! Победителем кончите, свободы достигнете…»

«ИНЫЕ И САМОУБИЙСТВА ПРОИСХОДЯТ ОТ ОДНОГО ТОЛЬКО ТЩЕСЛАВИЯ».

Ф. М. Достоевский

Г. Д. Гликман. Достоевский

Помимо смертной тоски и неумения применить собственные силы, Ставрогиным движет гордыня, жажда рисовки. Он не боится людской ненависти – но страх показаться смешным оказывается в нем сильнее страха смерти. Достоевский посылает своему герою страшное духовное испытание, заставив совершить чудовищный грех, который ни у кого не может вызвать романтическое восхищение наподобие того, которое вызывал Наполеон у романтиков. Грех Ставрогина вызывает лишь омерзение, замаскированное смехом. Но Ставрогин-то хотел иного – он о славе Люцифера мечтал, а вышел мелким бесом, ни величия, ни картинности. И испытания возможным осмеянием он снести не в силах: он бросает свой крест, отказывается от публикации листков со своей исповедью – и кончает жизнь самоубийством, как и предвидел Тихон, пытавшийся удержать его на краю бездны. И маловероятно, что самоубийство его связано с раскаянием и попыткой искупить свой грех. Как писал в подготовительных материалах к «Подростку» Достоевский: «Иные и самоубийства происходят от одного только тщеславия».

Ответ Ивану Карамазову

В итоговом романе Достоевского «Братья Карамазовы» атеист Иван Карамазов, силящийся понять природу зла и ропщущий на несправедливо устроенный Богом мир, в горячечном кошмаре увидел черта. И черт заявил о себе: «Я людей люблю искренно – о, меня во многом оклеветали! <…> Я здесь хожу и мечтаю. Я люблю мечтать. <…> Моя мечта это – воплотиться, но чтоб уж окончательно, безвозвратно, в какую-нибудь толстую семипудовую купчиху и всему поверить, во что она верит. Мой идеал – войти в церковь и поставить свечку от чистого сердца, ей-богу так. Тогда предел моим страданиям». Черт подтверждает, что зло вовсе не считает себя злом, что оно человеколюбиво и исходит из самых благих побуждений.

Иван Карамазов пишет легенду о Великом инквизиторе, в которой описывает вторую встречу Христа и человечества.

В основу легенды легли евангельские рассказы об искушении Христа Сатаной в пустыне в конце сорокадневного поста. Сначала Сатана искушал Христа голодом: «Если ты Сын Божий, скажи, чтобы камни сии сделались хлебами». И Христос ответил: «…написано: не хлебом одним будет жить человек, но всяким словом, исходящим из уст Божиих». Второе искушение – искушение гордыней: «Если ты Сын Божий, бросься вниз, ибо написано: Ангелам Своим заповедает о тебе, и на руках понесут Тебя, да не преткнешься о камень ногою Твоею». Христос ответил: «…написано также: не искушай Господа Бога Твоего». Последнее искушение – искушение властью и авторитетом: «…Тебе дам власть над всеми сими царствами и славу их, ибо она предана мне <…>. Если Ты поклонишься мне, то все будет Твое». Христос сказал: «…отойди от Меня, сатана; написано: Господу Богу твоему поклоняйся, и Ему одному служи».

В легенде Ивана Карамазова Великий инквизитор упрекает Христа за то, что Он дал людям невыносимую свободу выбора между добром и злом, возложил на них непосильную личную ответственность, бремя которой могут выдержать лишь сотни тысяч избранных, а миллионы несчастных остаются без любви и утешения.

С поразительной проницательностью профессионального политтехнолога Великий Инквизитор называет семь присущих человечеству черт:

1. Человек – бунтовщик: «Человек был устроен бунтовщиком; разве бунтовщики могут быть счастливы?»

2. Человек боится свободы: «Ничего и никогда не было для человека и для человеческого общества невыносимее свободы!»; «cпокойствие и даже смерть человеку дороже свободного выбора в познании добра и зла».

3. Хлеб земной человеку важнее хлеба небесного: «Ты обещал им хлеб небесный, но <…> может ли он сравниться в глазах слабого, вечно порочного и вечно неблагородного людского племени с земным?»

4. Человек нуждается в коллективном идоле: «Нет заботы беспрерывнее и мучительнее для человека, как, оставшись свободным, сыскать поскорее того, пред кем преклониться. Но ищет человек преклониться пред тем, что <…> столь бесспорно, чтобы все люди разом согласились на всеобщее пред ним преклонение. Ибо забота этих жалких созданий <…> чтобы сыскать такое, чтобы и все уверовали в него <…> и непременно все вместе».

5. Человек боится собственной совести: «Но овладеет свободой людей лишь тот, кто успокоит их совесть. <…> Ибо тайна бытия человеческого не в том, чтобы только жить, а в том, для чего жить».

6. Человек не может верить без чуда: «…чуть лишь человек отвергнет чудо, то тотчас отвергнет и Бога, ибо человек ищет не столько Бога, сколько чудес. И так как человек оставаться без чуда не в силах, то насоздаст себе новых чудес, уже