Несколько минут после. Книга встреч - Евсей Львович Цейтлин
В яме карьера теплее, чем на поверхности. Нет ветра. Даже зимой можно спокойно стоять – смотреть ввысь.
«В вышине, – записывал Осип, – стая облаков разбегается по небу, то рассыпаясь, то сливаясь друг с другом. Так пробегали стада оленей в тундре Чистая».
Оглянувшись, Филиппов переспрашивал себя: «Разве от снега вода? Снег сухой, холодный. Может, вода это солнце? Живая вода. Она оживляет мертвую землю, бежит по мерзлым оврагам. Словно артерия, полная кровью».
А чуть позже, в разгар весны, Филиппов раньше других заметит нарождающийся дождь, скажет уже по-другому: «Счастливая вода».
Иногда в блокнотах попадались и крупно очерченные линии человеческих жизней. Они походили на разгадку чьей-то судьбы, порой – судьбы трагической. Вот долго тревоживший меня портрет старой женщины из родной Осипу деревни:
«Почему каждой весной, ты смотришь на дорогу с запада? Почему столько лет не теряешь надежду? Ладонью смахиваешь слезы и идешь от ворот. Весь день ты в работе. В домашних делах теряешь даже свою тень. Ты уже потеряла все, кроме надежды дождаться сына. Он был слишком молод, чтобы умереть».
Подобно хозяину блокнотов, я легко находил в них стихи. Ведь поэзия – не только рифмы и ритмы, но прежде всего мироощущение. Было что-то в записях Филиппова и от якутских народных певцов, и от американца Уолта Уитмена – с его доверием к каждому встречному, с вселенским размахом образов.
Некоторые записи были сделаны уже не на работе, а дома – отдыхающим, задумавшимся человеком. Видно было, как его душа постепенно открывается поэзии. Вот-вот родятся стихи:
«Потолок, как лист бумаги. Я уперся в него тупым, непонимающим взором. Пробить бы, вылететь. Стихами улететь в объятия жизни. Разбудить дремлющих. Читать стихи в зале звездном, вселенском. Потолок похож на лист бумаги. Взгляд мой дрожит. Ищу я место, где бы поставить первую заглавную букву».
…Отнес блокноты рано утром. Осип собирался на работу, ни о чем меня не спросил. А я думал: прав Константин Паустовский – поэзия рождается на глубине жизни. Может, и потому она не нуждается в громких названиях. Одну из своих книг, самую первую, Филиппов окрестил просто – «Стихи».
1984–1986
Струна и камень
Три письма
Существуют прозорливые люди, которые предвидят наши будущие маршруты и заботятся о них.
Однажды пришло вдруг письмо от знакомого геолога, долго работавшего в Южной Сибири. Сам он уже давно уехал отсюда, но, узнав, что я оказался в Кузбассе, поторопился дать совет.
Он всегда писал на белых почтовых открытках, которые полностью заполнял своим мелким, отчетливым почерком человека, привыкшего писать в самых непривычных условиях. Если места на одной открытке не хватало, брал другую, третью… На этот раз послание начиналось с вопроса:
«Не попадалась ли вам книга Н. П. Дыренковой “Шорский фольклор”? Она вышла перед войной, совсем маленьким тиражом. Дыренкова умерла в блокадном Ленинграде. Кажется, вместе с ней погибла и рукопись второй части этого интереснейшего труда. Там есть поразительные записи народного творчества. Лишь кое-что я слышал раньше в шорских аалах. Читая, снова убеждался, что два самых точных символа тех мест – это тоненькая струна комуса (любимый инструмент шорцев) и бесконечные глыбы камня, который кругом – куда ни глянь… Между прочим, есть версия: само название “Шория” произошло от слова “шор”, а это означает печаль».
…Я и в самом деле не раз ездил потом в тот удивительный край. Правда, не так часто, как хотелось. И тоже думал о древнем имени – Шория. Нет, в нем не было пессимизма: люди всегда избегают невеселых ассоциаций. Но странные совпадения, однако, существуют: в истории шорцев действительно мало радостных страниц. Кто только не угонял отсюда в плен парней и девушек, кому только не платили шорцы огромную дань, пока в XVII–XVIII веках не вошли в Российскую империю… Впрочем, и современность богата событиями, порождающими печаль, – пусть даже иного свойства. Помню, как-то перелистывал книги шорских прозаиков и поэтов – Федора Чиспиякова, Степана Торбокова, Софрона Тотыша… Никого из авторов не было в живых. Неужели они стали самыми последними писателями Шории? – задал себе вопрос. Хотя, увы, знал ответ.
Есть выводы, окончательность которых хочется перепроверить, даже отвергнуть: ведь речь идет о судьбах культуры! Вот почему я вскоре разыскал адреса шорских ученых Э.Ф. Чиспиякова и А.И. Чудоякова. Оба они – кандидаты филологических наук, доценты Новокузнецкого пединститута, оба – авторы многих трудов по языку, этногенезу, истории собственного народа.
Письма из Сибири пришли быстро. Сомнений, к сожалению, теперь не было. В ответе Чиспиякова бросились в глаза именно эти слова: «последние шорские писатели»… Правда, рядом стояло обнадеживающее: пока.
В письмах ученых горечь вообще была сплавлена с надеждой. «Молодежь, – рассказывал Электрон Федорович, – в настоящее время или совсем, или почти не знает шорского языка. Поэтому задача теперь не такая, как в тридцатые – сороковые годы – учить шорцев русскому; задача – идти навстречу молодым шорцам, которые хотят владеть языком своего народа и стихийно сами создают кружки». С горечью вспомнилось: «Когда-то мы с А.И. Чудояковым вели такой кружок, но его закрыли». Однако тут же Чиспияков добавил: «Сейчас обстановка изменилась». В том же институте создается уже не кружок – отделение шорского языка и литературы…
Вот с чем был связан, прежде всего, сегодняшний оптимизм ученых, так густо настоянный на вчерашнем отчаянии. Вот откуда слово «пока», касающееся национальных писателей. Ведь уже снова работает шорское литобъе-динение. И снова появляются чьи-то «первые пробы пера».
…Я начал со старого письма. Ну что ж, письмами и закончу это необходимое предисловие к рассказу о двух своих самых памятных и, что поделаешь, тоже печальных поездках в Горную Шорию.
Один день в конце лета
Я ехал к поэту Степану Семеновичу Торбокову, знатоку шорской старины. А он умер.
Узнал об этом уже в дороге, в автобусе, когда, подъезжая к деревне, где жил Торбоков, стал спрашивать, как найти его дом. Подумал тогда: снова опоздал. И еще подумал, что опять придется идти по следам чужой жизни.
Хотел приехать к Торбокову еще весной. Уже собрался, прочитал несколько трудов ученых о Горной Шории, разыскал в библиотеке сборники стихов Степана Семеновича. Но однажды услышал телефонный звонок среди ночи, испуганный голос соседки родителей. Внезапно умер отец. Не дожив до шестидесяти лет. Почти никогда и ничем не болея.
Я поехал в Горную
