2 брата. Валентин Катаев и Евгений Петров на корабле советской истории - Сергей Станиславович Беляков
Первенцев не поверил стрелку. Он понял, что фашистские самолеты их сейчас атакуют. У плохо вооруженного транспортного самолета нет никаких шансов против трех “мессершмиттов”, да еще подкрепленных одним “макки”. К тому же и беспечный экипаж нападения не ожидает. Сделав страшное открытие, Первенцев не пошел в кабину к Баеву, не стал нервничать, в страхе ждать неизбежного конца. Он сказал товарищу Желудеву: “Нас скоро начнут сжигать. Знаете, что такое шок? Чтобы перейти в другой мир без шока, давайте спать, ночь я не спал…” Скажем прямо, поведение неожиданное и нелогичное, как будто противоречит здравому смыслу. Впрочем, врачи утверждают, что такое возможно: защитная реакция мозга.
И Первенцев лег спать на скамейке вдоль борта. Проснулся он уже на земле, “изувеченным, с перебитым позвоночником, обожженным лицом и раненой головой”. Вокруг страшная картина авиакатастрофы: “Моторы были отброшены на 200 метров, и из обломков дюраля поднималась чья-то рука. Немцы летели над нами”. Вывод Первенцева: “Мы разбились, слишком низко уходя на бреющем полете от немцев”. То есть их не сбили, они разбились, уходя от истребителей. Но откуда Первенцев это знает, если он спал? Значит, знает с чужих слов? Хуже того, этот рассказ Первенцева нам известен тоже с чужих слов – из воспоминаний главного редактора “Красной звезды” Давида Ортенберга.
Ортенберг ушел в отставку в пятьдесят шесть лет (в разгар борьбы с “космополитизмом”). Началась долгая жизнь генерала-пенсионера. Давид Иосифович немного не доживет до ста лет. На пенсии он сочинял прозу, писал мемуары. Рассказ Первенцева появился впервые во втором издании книги Ортенберга “Время не властно”. Это 1979 год. В первом издании (1975) этого рассказа нет. Там Ортенберг ссылался на рассказы Валентина Катаева и фотокорреспондента Олега Кнорринга, которые только что вернулись с похорон: “Летели низко, бреющим, уходя от патрулировавших в воздухе немецких истребителей. И между Ростовом и Миллерово врезались в курган…”.[1699] Их рассказ – официальная версия событий, которую Первенцев лишь обогатил удивительными подробностями.
На рубеже шестидесятых и семидесятых Валентин Катаев написал короткую и трагическую историю жизни брата, будто обреченного на гибель еще лет с двенадцати. Тогда Женя с товарищами попал “в один из тех страшных шквалов, которые обрушиваются с северо-востока, превращая море в кипящий котел. <…> С той ночи он был обречен. Ему страшно не везло. Смерть ходила за ним по пятам. <…> Наконец, самолет, на котором он летел из осажденного Севастополя, уходя от «мессершмиттов», врезался в курган где-то посреди бескрайней донской степи, и он навсегда остался лежать в этой сухой, чуждой ему земле…”.[1700]
Но не из осажденного Севастополя летел самолет. Он летел из тылового тогда Краснодара. И Катаев это, конечно, знал. Но у литературы свои законы. Писатель следует логике художественной, а не цепляется к деталям и не выясняет, как было на самом деле. Может быть, Катаев знал или догадывался, что произошло на самом деле. Только не обо всём можно было написать.
Второй сон товарища Первенцева
Между тем в 1985-м журнал “Октябрь” опубликовал фрагменты дневниковых и/или мемуарных[1701] записей Первенцева.[1702] Совсем небольшая публикация, но воистину сенсационная. Там неприятельские истребители упоминает редакция или публикатор В. Первенцев; в тексте же дневников ни беседы со стрелком, ни “мессершмиттов”, ни “макки-200” нет, Аркадий Первенцев не говорит со стрелком. Зато он видит, как Петров зачем-то “идет в кабину управления”.[1703] Более поздние публикации дневников Первенцева в 2011 и в 2021 годах совершенно меняют наш взгляд на катастрофу.
Из дневников Аркадия Первенцева: “Утром меня поднял Агафонов. На Москву идет «Дуглас». На сборы полчаса”.[1704]
С первых же строчек складывается совершенно другая картина. Нет ни беседы с маршалом Буденным, ни его мудрого приказа лететь на Сталинград и Куйбышев. Первенцев, оказывается, вообще не знает маршрута. Его просто подняли рано утром и предложили отправиться на аэродром. Привезли прямо к самолету на вишневом “ЗИСе”.[1705] Это был ЗИС председателя краснодарского крайисполкома Павла Федоровича Тюляева. Как и в версии, что Первенцев изложил Ортенбергу, Евгения Петрова пришлось ждать. Добавлено, что Петров приехал “возбужденный”. Почему? В штабе фронта что-то случилось?
Первенцев указал и точное время вылета. В 11:00[1706] “Баев ухарски отвернул «Дуглас» от земли, как будто вырвал пробку из бутылки”.[1707] Очень скоро летчик Баев, по словам Первенцева, “передал управление штурману, а сам подобострастно болтает с Петровым. Ищет выпить”. Последнее, что запомнил Первенцев, был Петров, который по приглашению Баева направился в кабину. Дальнейшего Аркадий Алексеевич не увидел, лег спать. А проснулся уже после катастрофы: “Удар. Я лежу на земле, облитый кровью. Самолет, его обломки впереди. Я изувечен. Пробую подняться, но, кажется, перебита спина, вытек левый глаз; я падаю на землю, головой в пшеницу и в бурьян. Чья-то рука тянется из-под обломков дюраля…”
Несмотря на столь тяжелые увечья, писатель даже не потерял сознание: “На меня обвисает штурман. Он мертв. <…> Петров убит…”.[1708]
Именно Петрова Первенцев обвиняет в катастрофе: “Прощай, Евгений Петрович! Может быть, ты виноват в катастрофе, но смерть – большое искупление…”.[1709]
Почему? Петров отвлек экипаж от управления? Но в полете вся ответственность лежит на экипаже, в первую очередь – на командире. Это он решает, что́ должны делать и подчиненные, и пассажиры. В полете командир – начальник над любым генералом или маршалом. Летчик мог бы сказать писателю, чтобы тот занял свое место. А Баев сам пришел поболтать с Петровым, потом пригласил к себе в кабину. Это не удивительно, Петров – известнейший писатель, интересный человек, прекрасный собеседник. Самолету же, видимо, ничто не угрожало. Первенцев спал – а значит, не видел, что́ именно произошло. По крайней мере, написал, что спал. Взятки гладки.
Эта версия катастрофы появилась задолго до публикации дневников Первенцева. Просто
