2 брата. Валентин Катаев и Евгений Петров на корабле советской истории - Сергей Станиславович Беляков
Историк Олеся Баландина считает Лозовского человеком Молотова, его креатурой. Вполне согласен с молодой российской исследовательницей.
3 мая 1939 года Молотова назначили наркомом иностранных дел, а уже 12 мая Молотов вызвал к себе Лозовского и предложил стать своим заместителем. Тот, подумав, согласился. У наркома иностранных дел было два заместителя и один первый заместитель. Первым заместителем Молотову поставили бывшего генерального прокурора Андрея Вышинского, другим заместителем явно навязали Владимира Деканозова, человека Берии. Вячеславу Михайловичу нужен был рядом свой человек, каким был Лозовский. К тому же Лозовский знал иностранные языки, со времен работы в Профинтерне прекрасно ориентировался в международных отношениях.
К сожалению, не сохранилось ни переписки Лозовского и Петрова, ни записи их бесед. Однако и рекомендация Лозовского, и уникальное свидетельство Всеволода Иванова однозначно говорят: Петров стал человеком Лозовского в 1941 году. А быть может, и раньше. Вполне вероятно, именно Лозовский стоит за поездкой Петрова во Львов осенью 1939-го.
Борьба под партийным ковром
Но и влияния Лозовского не хватило для нового карьерного взлета Петрова. Щербаков его кандидатуру не утвердил.
К Лозовскому прислушивались, потому что он озвучивал линию партии: его заявления “согласовывались с наркомом В. М. Молотовым, в отдельных случаях – с И. В. Сталиным”[1575], – пишет Олеся Баландина. Лозовский умел общаться с прессой, “был очень умен и всегда имел наготове шутку, если вопросы репортеров становились слишком”, – замечала фотограф из Америки М. Борк-Уайт.[1576]
Однако реальная власть принадлежала не ему. “С Лозовским я работал в годы войны, когда он был начальником Совинформбюро, – вспоминал Илья Эренбург. – Он остался в моей памяти человеком мягким, глубоко порядочным; он хорошо знал рабочий класс Запада, но никакой власти у него не было – по любому вопросу ему приходилось запрашивать Молотова или Щербакова”.[1577]
Щербаков утвердил в должности заведующего литературной группой не Петрова, а драматурга Афиногенова.
Афиногенов был человеком Фадеева. Секретарь Союза писателей хорошо знал его со времен РАППа, а после гибели Афиногенова стал опекуном его дочерей.
Впрочем, и Петров оказался в руководстве литературной группы, но стал ли он заместителем Афиногенова, неясно. На должность заместителя Афиногенов хотел поставить еще одного человека Фадеева[1578] – редактора Совинформбюро Бурского. Но у Бурского возник конфликт с Лозовским. Бурскому даже не давали постоянного пропуска в Совинформбюро. Бурский жаловался Щербакову, что Лозовский не приглашает его на совещания, что работать приходится “в обстановке оскорбительного подозрения и недоверия”.[1579] Возможно, в литературной группе какое-то время было двоевластие.
Вот передо мной документ – служебная записка Щербакову, подписанная одновременно А. Афиногеновым и Е. Петровым. Они предлагают “закрепить за Совинформбюро” Михаила Шолохова. Он писатель с мировым именем, его можно будет эффективно использовать для “иностранной пропаганды”, то есть для публикаций в заграничных изданиях. Но мне интереснее не эта инициатива, а последовательность подписей. Сверху стоит подпись Афиногенова, ниже – Петрова.[1580]
15 октября 1941 года директиву Щербакова об эвакуации передали Фадееву “товарищи Афиногенов, Бурский, Петров”.[1581] Именно в таком порядке. В эти дни Петров лично занимался эвакуацией писателей: “Когда мне нужно было уезжать из Москвы, в эвакуацию, и пришел за мной Е. Петров, страшно серьезный, в шинели и с пистолетом…”[1582] – вспоминал Всеволод Иванов.
29 октября во время бомбежки осколок попал в окно здания ЦК на Старой площади и смертельно ранил Александра Афиногенова. Он руководил литературной группой немногим больше месяца. После его гибели Евгений Петров на какое-то время стал заведующим литературной группой, однако в этой должности его снова не утвердили. Лозовский рекомендовал на этот пост Петра Павленко. На этот раз Щербаков поддержал своего заместителя.
Судя по обрывочным сведениям, сохранившимся в архивах, в Совинформбюро шла постоянная подковерная борьба, в которой мог участвовать и Евгений Петров. Его старший брат к высоким должностям в то время не стремился.
Вместо дома – гостиница “Москва”
В октябре Петров занимался эвакуацией писателей и сам эвакуировался в Куйбышев вместе с другими сотрудниками Совинформбюро. Он мог бы остаться в тылу по крайней мере до весны 1942-го, когда бо́льшую часть сотрудников вернут в столицу. Мог бы остаться на вполне законных основаниях и дольше: в Куйбышеве продолжит работать небольшая группа Совинформбюро. К тому же в этот город был переведен аппарат Наркомата иностранных дел, и Лозовский наверняка помог бы и Петрову, если б тот решил отсидеться в тылу. Но Евгений Петров поступил иначе.
Всеволод Иванов писал, будто именно по совету Петрова писательских жен отправили из Чистополя в Ташкент.[1583] Видимо, по соображениям безопасности. Немецкая авиация могла бомбить (и время от времени бомбила) города Поволжья. Некоторые писатели поехали “проводить” своих жен и детей до места назначения, да так с ними в Ташкенте и остались. Кто до 1943-го, а кто и до конца войны. Евгений Петрович отправил Валю с маленькими Петей и Илюшей в Ташкент, дал им 10 000 рублей в дорогу и большой запас продуктов.[1584] Но с ними не поехал – вернулся в Москву.
Десять тысяч рублей для довоенного СССР – огромная сумма. На эти деньги можно было безбедно жить год, а если экономить, то и два. Но во время войны начали расти цены. Многие продукты продавались только на черном рынке. Да и сами писательские жёны невольно поспособствовали росту цен. Это Марина Цветаева отправилась в эвакуацию почти без средств к существованию. Преуспевающие же советские писатели снабдили любимых жен деньгами, и немалыми. Но писательские жёны привыкли к сытой и беззаботной жизни в Москве. Они начали тратить деньги мужей, создав платежеспособный спрос. Местные жители, поняв, с кем имеют дело, быстро взвинтили цены на продукты.
Жена Евгения Петровича оказалась с двумя детьми в чужом городе. Няня умерла еще в начале июля, домработница, видимо, осталась в Москве: прислугу никто не позволил бы эвакуировать. Валентина, верно, жаловалась мужу на свое положение в письме от 22 декабря и позже, в марте 1942-го. Пи́сьма ее или не сохранились, или мне неизвестны. Но сохранились и даже опубликованы ответы Евгения Петрова. Это два необычайно откровенных и очень страстных письма.
“Ты не можешь себе представить, в каком отчаянии я нахожусь! – обращается он к
