Победитель. История русского инженера - Вячеслав Васильевич Бондаренко
…Первые бомбы были осветительными. Десятки «люстр», как их называли наши зенитчики, повисли над цехами ГАЗа, заливая все уголки территории завода режущим, ни на что живое не похожим ярко-белым светом. От этого света хотелось спрятаться, убежать в тень. Но никакой тени в эту ночь не было.
Вслед за «люстрами» с неба посыпались сотни, тысячи крошечных кусочков фольги. Промазанные фосфором, они кружились в воздухе, как опавшие листья, и, трепеща, ложились на крыши домов и машин, кроны деревьев, мостовые, людей. Все, к чему они прикасались, мгновенно вспыхивало.
Тягостно, жутко завыли сирены воздушной тревоги. Ударили по ушам звуки первых разрывов. Со звоном вылетели стекла в каком-то цеху, взметнув облака удушающей пыли, рухнули на землю конструкции крыши, выметнулись к небу языки пламени разгорающегося пожара. Глохли в реве пикирующих самолетов и грохоте падающих стен отчаянные человеческие крики. Горели машины, здания, люди.
Немецкие самолеты шли волнами, одна за одной. С земли им противостояли немногочисленные расчеты заводской ПВО. Орудия, расчеты которых были укомплектованы девушками-зенитчицами, мужественно вели огонь по «Хейнкелям» и «Юнкерсам».
Это был уже третий июньский налет люфтваффе на ГАЗ. Первый пришелся на ночь 5 июня, тогда к заводу прорвалось 168 самолетов.
И уже тогда были разрушены главный автомобильный конвейер, цеха четырехцилиндровых двигателей, кузнечный и термический, частично – рессорный, почти все вспомогательные службы завода.
В автозаводском поселке погибли детский сад, ясли, больница, несколько домов. Были убиты 70 и ранены 210 человек. Но надежда на то, что разрушения удастся восстановить, еще была. День еще выпускались броневики, удалось полностью восстановить снабжение завода электричеством и водой. В ночь на 6 июня ГАЗ атаковали 150 самолетов. Тогда в основном пострадали северная и западная части завода, окончательно погиб главный конвейер, сгорели цеха шасси, монтажный, склады резины и смежных производств, паровозное депо. Но окончательно все надежды ГАЗовцев были разрушены в ночь с 6 на 7 июня.
…Она тянулась бесконечно, эта июньская ночь. Но всему приходит конец, пришел конец и аду, обрушившемуся на Горьковский автозавод. В бледном свете утра выступали из дыма страшные, обугленные остовы заводских корпусов. Хаос из фрагментов железобетонных балок и плит, скрученных в трубочку, оплавленных металлических конструкций. На уровне второго этажа, зацепившись за балку, висела чья-то обгоревшая до кости нога. Рядом измученные пожарные пытались погасить остатки догорающего пожара.
Там и сям на земле виднелись изуродованные трупы. Санитары подходили к ним, перекладывали на носилки и несли к грузовикам. У исковерканного ствола зенитного орудия виднелись накрытые шинелями тела девушек-зенитчиц.
В центре всего этого хаоса стояла покрытая копотью и пеплом черная «эмка» с раскрытыми дверьми. На заднем сиденье боком сидел директор завода Лившиц, на переднем – Липгарт, оба измученные, с закопченными лицами. Перед директором стояли начальник спецотдела ГАЗа Ратаенко и начальник медицинской части Кройк.
– …В общем, всего 157 самолетов, которые за полтора часа сбросили на завод 993 бомбы, – хмуро заканчивал доклад Ратаенко. – Из них фугасок 614, весом от пятидесяти кило до тонны. Основной удар приняли центральная и северо-западная части. Москву так не бомбили…
– Разрушения? – глухо спросил Лившиц.
– Колесного цеха больше нет. Колеса для пушек, катки для Т-34, корпуса для снарядов к «Катюшам» …все.
– Кузовной? Литейный ковкого чугуна? Арматурно-радиаторный?
– Тоже в кашу, – вздохнул Ратаенко. – Такое ощущение, что они как-то очень прицельно били. Но там хоть что-то осталось.
– Понятно. – Директор поднял глаза на Кройка. – Что по людям?
– Погибших около тридцати, включая шестерых пожарных, – ответил начмед. – С учетом тех, кто еще умрет от ран в госпиталях, будет больше. Да под завалами еще сколько. Только что Лесных нашел заваленное бомбоубежище, там человек семьдесят. Раскапываем. Раненых около семидесяти. Тоже пока. А всего за три налета погибших около двухсот пятидесяти.
– Ладно, – тихо проговорил директор. – Идите работайте.
Ратаенко и Кройк отошли. Лившиц вытер ладонями грязное от копоти и пота лицо, вынул пачку папирос «Бокс», закурил. Липгарту не предлагал – еще со времен спортивной юности Главный был некурящим.
– Вот так вот… – вздохнул он и передразнил кого-то: – «Все нормально, линия фронта уже далеко, бомбить не будут».
– Так все на это надеялись, – отозвался Липгарт. – И мы тоже.
– А теперь вот…
– Да… Девчат жалко.
– Каких девчат?
– Зенитчиц наших, – ответил Липгарт. – Первыми полегли.
К директорской «эмке», прихрамывая, подошел Кригер, тоже грязный как черт. «Слава Богу, Толя жив», – мельком подумал Липгарт.
– Андрей Александрович, разрешите? – тяжело дыша, выговорил Кригер. – Я все осмотрел. Даже попытался туда, под балки подлезть… Нет ничего. Никаких эскизов. Все сгорело. Все, что успели с февраля.
Случись это при каких-нибудь обычных обстоятельствах, Липгарт выругался бы от души, наорал бы на кого-нибудь, кто подвернется под руку. Но сейчас-то чего орать? Не только наработки по «Победе» сгорели – погиб весь завод. Лившиц так и сказал, когда встретился с ним: завода больше нет. Масштаб разрушений виден невооруженным глазом. И это только три налета (правда, сегодняшний – самый страшный). А где гарантия, что завтра фрицы снова не прилетят?
– Спасибо, Толя, – тихо проговорил он. – Передай ребятам – в семь вечера вся группа у меня дома. Все понятно?
Кригер кивнул и отошел. Лившиц бросил недокуренную папиросу, взглянул на главного конструктора.
– Андрей Александрович… За то, что происходит с заводом, отвечает директор, так что я, считай, уже все… А вот ты сделай эту машину. Несмотря ни на что. Хорошо?
Липгарт ответил директору таким же пристальным взглядом. Крепкий мужик Александр Маркович. Директорствовал на ГАЗе он меньше года, с октября 42-го, до этого был главным инженером. Понятно, что за бомбежки завода 5–7 июня его как минимум снимут с должности. Лившиц знает об этом. И, несмотря на это, у него хватает мужества желать успеха главному конструктору.
– Попробую, – кивнул Андрей Александрович и крепко пожал директору руку.
* * *
Вечером, уже полувменяемые от усталости после разгребания завалов, собрались дома у Липгарта. Американский Поселок тоже бомбили, но, по счастью, коттедж Главного не пострадал. В большой комнате Анна Панкратьевна накрыла стол и время от времени заходила, чтобы забрать с него то миску с остатками вареной картошки, то опустевшую хлебницу, то переполненную пепельницу. Каждый раз коротко оглядывала мужа, но он был мрачнее тучи, да и понятно: о том, что завод погиб, знали уже все.
Вокруг стола собрались Кригер, Сорочкин, Кирсанов и Кириллов. Все чем-то похожи друг на друга: у всех измученный, подавленный вид, все, кроме некурящего Липгарта, нещадно дымили папиросами. После выплеска первых впечатлений наступил спад. Говорил главный конструктор.
– В общем, эмоции наши сейчас понятны, и они у всех одинаковые. Вопрос в
