Шестьдесят пять лет в театре - Карл Федорович Вальц

сторона постановки дела в театральной школе в то время не отличалась особенным блеском. Самыми видными фигурами школьного мира были начальница А. М. Козлова — особа строгих правил, но скудного образования, инспектор Л. Н. Обер и церковный староста купец Зотов — поставщик театральной дирекции по отоплению и освещению всех зданий театров. Староста делал очень много для церкви, тратил большие суммы денег из собственных средств, а в виде вознаграждения за труды и расходы получал лишь медали на шею на всяческих лентах и из всяческих металлов. Главные заботы педагогического персонала сводились к наблюдению за нравственностью воспитанниц и за чистотой их костюма. Воспитанницы ходили гладко причесанными в голубых платьях с белыми пелеринами; впоследствии цвет платьев был заменен темно-амарантовым. По воскресным и праздничным дням в школу допускались родители и родственники воспитанниц на свидания, которые происходили под обязательным и строгим контролем надзирательниц. Когда, спустя некоторое время, Козлова была заменена француженкой Лебро, постановка учебного дела в школе сильно выиграла. Лебро, во первых, была вполне интеллигентной особой, а, во вторых, она заботилась и интересовалась как общим, так и специальным образованием своих питомиц. Желая приохотить воспитанниц к музыке и пению, она устраивала иногда для них по вечерам у себя на квартире маленькие концерты, в которых принимали участие многие видные представители как итальянской, так и русской оперы. В летнее время для воспитанниц школы, которых не брали домой на вакации, устраивались изредка прогулки и поездки за город в Кусково, Останкино, Архангельское и т. д. Экскурсии эти доставляли громадное удовольствие как питомицам театральной школы, так и молодым балетоманам того времени. Узнав через знакомых сторожей и дворников о дне подобной экспедиции, молодые люди заблаговременно отправлялись за город, где и поджидали воспитанниц. Во время прогулки, улучив удобный момент, они из за кустов и деревьев переглядывались, а иногда и перебрасывались словами со своими предметами. Подобные невинные шалости оживляли поездки и вносили некоторое веселье в однообразную летнюю жизнь школьных затворниц.

Балетоманы подчас пускались и на другие выдумки. На Софийке, против нового здания театрального училища, помещались французская гостиница и ресторан Роше де Канкаль. Из окон этого ресторана были отлично видны окна школы, перед которыми постоянно прогуливались воспитанницы. Как только это обстоятельство было обнаружено, балетоманы не преминули воспользоваться столь выгодным совпадением. Собираясь в ресторане, они крупными буквами писали плакаты на манер телеграмм, которые и показывали в окна питомицам театральной дирекции, Некоторые выбирали более лаконический язык — они брали коробки спичек, воспламеняли их и прижимали к сердцу. Воспитанницы мимикой, кивками головы и улыбками отвечали на подобные приветствия. Впоследствии, увы, окна училища были замазаны белой краской, и беспроволочное сообщение прекратилось.

Среди балетоманов и театралов того времени видное место занимал Похвиснев, устраивавший скромные празднества в своей роскошной подмосковной «Константиновне», на которых можно было встретить многих представителей московского театрального мира. Гр. Апраксин, братья Винтуловы, Капканчиков, Яковлев, женившийся впоследствии на танцовщице Дюшен, и граф Баранов — прокурор московского суда, избравший себе в подруги жизни петербургскую балерину М. Н. Муравьеву — были неизменными завсегдатаями балетных представлений.

Вообще в 60-x и 70-х годах Москва живо интересовалась балетом и охотно посещала спектакли; этот интерес стал падать уже гораздо позднее, в 80-х годах.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

В былые годы на сцене Большого театра зачастую давались драматические представления силами Малого театра. Эти спектакли происходили в особенности по праздникам и привлекали массу публики. Шли «Детский доктор», «Старый капрал» с Самариным, «Испанский дворянин», всех их не упомнишь.

Часто приходилось мне встречаться еще с одним крупным артистом Малого театра, с талантливым трагиком К. Н. Полтавцевым[41]. На нем одно время держался весь драматический репертуар Малого театра. Прекрасно сложенный, одаренный красивым сильным голосом, он, как никто, умел носить исторические костюмы. Над одной его странностью многие в труппе подтрунивали — для Полтавцева не было большего удовольствия, как пойти поглядеть на балаганы, посмотреть представления Петрушки или потолкаться на ярмарке около раешников. Когда по этому поводу язвили, то он неизменно отвечал, что артисту все нужно видеть, из всего брать что нибудь для себя и, превращая, преподносить зрителю.

Встречался я неоднократно и с П. М. Садовским[42]. Помню его хорошо на сцене. Если он был замечателен в пьесах Островского, то в роли Расплюева в «Свадьбе Кречинского» положительно велик. По моему мнению лучшего Расплюева после старика Прова русская сцена еще не видела. Садовский очень любил балетмейстера М. И. Петипа, и когда тот приезжал из Петербурга, они вместе отправлялись в артистический кружок и садились вдвоем в уголку за столик. Садовский почти ничего не понимал по французски, а Петипа щеголял такими же знаниями русского языка. Но несмотря на этот небольшой недостаток механизма, беседа двух приятелей бывала самая оживленная и длилась до самого утра. Садовский для оживления как природный русак пил водку, а Петипа угощался шампанским. Разговор обычно касался вопросов театрального искусства, или переходил на бесконечный спор о преимуществах драмы и балета. К концу подобных бесед оба артиста удалялись домой не вполне уверенными походками, оставляя на столике целый ассортимент пустых бутылок.

Был я хорошо знаком и с С. В. Шуйским[43]. Этот артист славился по всей Москве как своей игрой, так и уменьем одеваться для сцены. Московские щеголи ходили в театр смотреть Шуйского, чтобы научиться у него носить тот или иной костюм. В то время между прочим пользовался большой известностью в Москве портной Э. Р. Циммерман на Кузнецком мосту. Для многих была загадкой та необыкновенная дружба, которая связывала Шуйского и Циммермана. Мне случайно удалось выяснить, на чем основывалась если не вся, то большая часть этой привязанности. У Циммермана одевалась вся элегантная Москва. Я, любивший быть хорошо одетым, тоже заказывал свои костюмы у этого портного. Как то придя за заказом к Циммерману, я был принужден обождать хозяина, занятого в соседней комнате. За дверью раздавались два голоса — портного и Шуйского. Невольно прислушавшись, я отчетливо различил, как Шуйский совершено серьезно разыгрывал перед Циммерманом свою роль из «Чашки чая» — пьесы, которая на днях должна была итти в Малом театре. Оказалось, что знаменитый артист рассказывал портному все мельчайшие подробности своей игры, а Циммерман в это время придумывал Шуйскому соответствующий покрой костюма. Подобные совещания, полагаю, играли немалую роль в сближении этих двух артистов разного ремесла.

Шумский летом жил постоянно на даче в Кунцове, в великолепной усадьбе К. Т. Солдатенкова. Там же проживал известный художник Маковский и фрейлина Стрекалова. Эта особа, любившая повеселиться, порой устраивала в парке имения вечеринки, на которых можно было встретить всех артистов-дачников и