Короче, Пушкин - Александр Николаевич Архангельский

свобода ему дорога – и в других поэмах южного цикла все вращается вокруг этой сдвоенной темы: готов ли Восток к просвещению, готов ли просвещенный европеец к воле? Южный цикл завершится “Цыганами” (1824), где ничто и ни с чем не примирить и ничего ничем не поправить. Ни цивилизацию – свободой, ни свободу – цивилизацией, ни империю – войной, ни войну – империей.

Но счастья нет и между вами,

Природы бедные сыны!

И под издранными шатрами

Живут мучительные сны,

И ваши сени кочевые

В пустынях не спаслись от бед,

И всюду страсти роковые,

И от судеб защиты нет.

Современники отреагировали на эпилог “Кавказского пленника” болезненно. Особенно строго – князь Вяземский, самый близкий, самый резкий из пушкинских друзей. Как Пушкин всю жизнь поругивал смиренного Жуковского, так Вяземский без устали критиковал обоих. Петр Андреевич происходил из старинного русского и не менее древнего ирландского рода, то есть принадлежал к “партии 600-летнего дворянства”; он уже участвовал в политике, переводил знаменитую речь государя перед польским Сеймом. В письме Вяземского Александру Тургеневу от 27 сентября 1822 года читаем: “Мне жаль, что Пушкин окровавил последние стихи своей повести. Что за герой Котляревский, Ермолов? …Поэзия не союзница палачей; политике они могут быть нужны, и тогда суду истории решить, можно ли ее оправдывать или нет; но гимны поэта не должны быть никогда славословием резни”.

Словесно мягче, этически строже отозвался современник, друг и собеседник Пушкина Евгений Баратынский. В 1826-м Баратынский опубликует поэму “Эда”. Северную, а не южную. Русский офицер соблазняет финку Эду; вскоре он начинает скучать и радуется приказу выступить в поход, поскольку это разом сбрасывает обязательства…

Баратынский вспоминает битву за Ботнический залив, но никого смиряться он не призывает и не описывает красоту державной мощи.

Ты покорился, край гранитный,

России мочь изведал ты

И не столкнешь ее пяты,

Хоть дышишь к ней враждою скрытной!

Срок плена вечного настал,

Но слава падшему народу!

Бесстрашно он оборонял

Угрюмых скал своих свободу.

Пройдет еще семь лет, и Пушкин уточнит свою позицию. И литературную, и политическую, и личную. Он напишет поэму “Медный всадник” (1833), в которой фактически процитирует финальные строки “Эды”, описание ее могилы:

                   Остров малый

На взморье виден. Иногда

Причалит с неводом туда

Рыбак на ловле запоздалый

И бедный ужин свой варит,

Или чиновник посетит,

Гуляя в лодке в воскресенье,

Пустынный остров. Не взросло

Там ни былинки. Наводненье

Туда, играя, занесло

Домишко ветхой. Над водою

Остался он, как черный куст.

Не война уничтожает возлюбленную Евгения, не равнодушие губит его. Тем более не война разрушает надежду на счастье. Но безжалостная сила государства, без которой войны невозможны и бессмысленны.

Встает вопрос, который не имеет внятного ответа: как можно восхвалять двуглавого орла и тут же приветствовать убийство русского шпиона Коцебу, произошедшее в Германии, и прославлять кинжал, которым его заколол студент Занд?

Где Зевса гром молчит, где дремлет меч Закона,

Свершитель ты проклятий и надежд,

Ты кроешься под сенью трона,

Под блеском праздничных одежд.

Как адский луч, как молния богов,

Немое лезвие злодею в очи блещет,

И, озираясь, он трепещет

Среди своих пиров.

Везде его найдет удар нежданный твой:

На суше, на морях, во храме, под шатрами,

За потаенными замками,

На ложе сна, в семье родной.

Отсылки к юношеской оде “Вольность” и первому посланию к Чаадаеву очевидны. Но мы сказали, что поэт не путал образцы; он либо говорил на языке Тургенева и проповедовал умеренность Закона, либо менял регистр и восхвалял обломки Самовластья. А теперь в пределах одного стихотворения совместились обе траектории “чужого слова”. И умеренность, и радикальность. И предупреждение, и угроза. И жестковатое, но мирное предупреждение тиранам, и кровавая хвала убийце:

В твоей Германии ты вечной тенью стал,

Грозя бедой преступной силе —

И на торжественной могиле

Горит без надписи кинжал.

Так на чьей же Пушкин стороне? Чей моральный, политический и личный вектор выбирает? Ответ здесь может быть один: ничей. Перед нами неустранимое противоречие. Пушкин со времен лицея ценит государство, верит в романтический идеал свободы и не отказывается от войны.

Позиции его подвижны, сочетание несочетаемого принципиально. В лирике он сравнивал себя с Овидием, которого империя выслала на край и обрекла печали. Но главное желание гонимого империей Овидия, каким его изображает Пушкин, не отомстить ей, а возвратиться в нее. Хотя бы после смерти:

…О други, Августу мольбы мои несите!

Карающую длань слезами отклоните!

Но если гневный бог досель неумолим

И век мне не видать тебя, великий Рим,

Последнею мольбой смягчая рок ужасный,

Приближьте хоть мой гроб к Италии прекрасной…

Но лучше, конечно, вернуться при жизни и снова влиться в дружеский круг. Центр империи находится там, где остались друзья; дружество важнее политической позиции, общественных взглядов, надежней любви.

В цикле южных поэм, сочиненных Пушкиным в ссылке, заявлена совсем другая философия; поэт опять решается вступить в противоречие с самим собой. Центр мира не там, где друзья, а там, где герою мерещится “веселый призрак свободы”. А высшая форма свободы – любовь. Но при этом никаких иллюзий и самообмана. Герой “Кавказского пленника” (1820–1821, публикация 1822) лишается свободы именно там, где надеялся ее найти, а влюбленная в него черкешенка обречена.

В “Бахчисарайском фонтане” (1821–1823, напечатано в 1824-м) герой не европеец, а крымчанин, хан Гирей. Он владеет гаремом, в котором сияют две (во всем противоположные) звезды, грузинка-мусульманка Зарема и полька-христианка Мария. Читатель байронической поэмы напрасно ждет, когда появится герой-антагонист: европеец, жаждущий свободы и любви. Никаких сторонних европейцев: Гирей становится антагонистом самому себе. Влюбившись в Марию, он погружается в глубокую задумчивость и разочаровывается в войне. Мария убита Заремой; Зарема казнена Гиреем; сердце хана раздвоено – и в этой раздвоенности таится смысл жизни.

После поэмы “Братья разбойники” (осталась незавершенной, но публиковалась и приобрела популярность) Пушкин пишет “Бахчисарайский фонтан” и приступает к “Цыганам”. Это финальная, самая совершенная и неразрешимая из южных поэм (1824;