В садах Эпикура - Алексей Леонидович Кац
Все эти факты хорошо известны, скажем, из мемуаров Эренбурга. Но там не поставлен даже вопрос, для чего производилось такое оболванивание, кому оно требовалось? И.Г. Эренбург пытается все свести к издержкам холодной войны. Чепуха! Холодную войну тоже нельзя вести с позиций прочного идиотизма. К тому же до большинства народа иноземная пропаганда не доходила. Значит, была внутренняя потребность в оболванивании. Попытаюсь объяснить ее. Мы одержали великую победу над фашизмом очень дорогой ценой. Требовалось, очевидно, доказать неизбежность именно такого хода событий. Потому не только наших военнопленных, людей, попавших в оккупацию, почти приравняли к предателям, но вспомнили даже старых парфян. Начавшаяся мирная жизнь тоже протекала в больших трудностях. Не хватало самого необходимого. В таких условиях сказать бы народу: трудно и с трудностями придется жить еще долго. Трудитесь, и все, что добудете, – ваше. Вместо этого А. Н. Косыгин писал в брошюре «Нашими успехами мы обязаны великому Сталину» (1949 г.): «Под гениальным руководством товарища Сталина – вдохновителя и организатора всех наших побед достигнуты выдающиеся успехи в промышленности и в сельском хозяйстве страны. Страна наша встала уверенно на путь создания изобилия продуктов и предметов потребления». Это была главная и вопиющая ложь, результат абсолютного недоверия народу, за который поднимали тосты, результат политики, основывавшейся на фальсификациях. Но в таких условиях становился нетерпимым разум, умение анализировать, убыточной оказывалась подлинная гениальность, прибыльным становился интеллектуальный середняк. А середняк спесив и нетерпим. И на потребу ему стригли под бобрик литературу, музыку, философию. А в качестве объекта негодования для середняка выдвинули термин «безродный космополит». На него все можно было свалить и дать выход середняцкой самодеятельности. Я ее видел и напишу о ней, когда буду рассказывать о событиях 1948–1949 гг. Тогда середняки перешли в генеральное наступление на ниве науки и вытоптали ее со слоновым усердием. Значит, в основе нелепых деяний находилась нереалистическая оценка действительности, стремление подогнать факты под формулы, желаемое за действительность. И сделать это оказалось делом несложным. У нас всегда умели организовывать нужное молчание и не менее полезные бури аплодисментов. Сталинские премии в области науки, культуры, искусства определяли стандарты творчества, под них нужно было и сочинять лезгинку и танцевать так, чтобы никто не принял ее, за недостатком слуха, за быстрый фокстрот.
Как же все-таки я оказался в числе немногих студентов, избежавших духовного оскудения? Этим я обязан, прежде всего, учителям по кафедре Древней Истории, лекциям, которые приезжал читать из Ленинграда Е. В. Тарле. Сначала несколько слов о нем.
Впервые я увидел его на кафедре истории СССР, где он читал спецкурс по внешней политике России XVIII века. Я услышал блистательные характеристики исторических деятелей. Вдруг ожил Суворов – крупный полководец и вздорный старик, совавший нос, куда требовалось и куда не требовалось. И все это без всяких упрощений, без сведения истории к забавным анекдотам. Вырисовывалась политика, которую творили люди своей эпохи, но и своим умом, слабостями и величием. Потом Е. В. Тарле читал общий курс новой истории. Полный, казавшийся очень добрым, человек стоял на кафедре и покачивался в такт речи. Никаких записей при нем не было. Он повествовал легко, захватывающе интересно, необычайно ярко. В истории не было мелочей. Мелочи приобретали значение. По тому, как Наполеон III пускал кольца дыма сигары на конгрессе в Париже после русско-турецкой войны, дипломаты определяли линию поведения. Увлекала динамика событий, их синхронность и связь. Из Парижа лектор переносил слушателей в Стамбул, Петербург, и всюду история кипела жизнью. Я понял, как нужно читать лекции, как нужно писать исторические работы.
Намекнула мне на это и Н. Бромлей-Сергеева – преподаватель английского языка на историческом факультете, вдова покойного профессора В. С. Сергеева. Она меня знала по дружбе с ее сыном Юлианом, хорошо ко мне относилась, а потому и подарила переизданную в 1948 г. «Историю Древней Греции» с теплой надписью: «Алексею Кац на память о счастливых студенческих годах от Н. Бромлей-Сергеевой. Если придется Вам писать учебник, пусть эта работа послужит Вам образцом. Для того, чтобы написать так, надо много учиться, работать над собой и очень любить историю…» Так я и поступал, а учиться мне было у кого.
Специальный семинар по истории Римской империи 1-го в. вел заведующий кафедрой профессор Николай Александрович Машкин. В то время ему было 47–48 лет. Выглядел он постарше, потому что страдал от сердечной недостаточности, ходил, опираясь на палку. Он переживал расцвет творческих сил. В 1947 г. вышло первое издание его учебника «История древнего Рима». Я приобрел себе книгу, а Н. А. Машкин сделал на ней надпись: «Дорогому Алексею Леонидовичу на добрую память о наших семинарских занятиях от автора 1.4.48 г.» Через год вышло ее переработанное и дополненное издание и тогда же была опубликована фундаментальная монография «Принципат Августа».
Отношение ко мне со стороны Н. А. Машкина как-то сразу перестало быть официальным. Это, может быть, потому, что я был повзрослее остальных студентов курса, обучавшихся на кафедре. Не знаю. Факт остается фактом: Н. А. Машкин однажды попросил меня вызвать ему машину – он себя плохо чувствовал, другой раз поручил привезти из издательства несколько его книг. Попросил об этом так просто и дружественно, что я это выполнил с удовольствием. Он был откровенен: в разговоре об А. Г. Бокщанине, читавшем нам историографию, сказал: «Анатолий Георгиевич хорошо знает, где какая книга стоит». Были дни, когда он не мог приходить на занятия. Тогда мы ездили к нему на квартиру, а потом на дачу, выстроенную на гонорары. Московское его жилье состояло из одной довольно большой комнаты, в ней помещалось все семейство, включавшее, кроме жены – Зигриды Георгиевны, женщины очень милой и доброжелательной, – двух дочерей школьниц и сына аспиранта-историка. В такой обстановке заниматься можно было только ночами. Говорили, что именно этим Н. А. Машкин и надорвал сердце.
На первых порах мы изучали сложный и интересный источник «Деяния божественного Августа», не переведенный с латинского языка на русский. Мы разбирали фразу за фразой, проникали в смысл документа, а временами Н. А. Машкин читал нам обобщающие лекции. Он учил сравнивать источники, находить в них совпадения и противоречия, искать факты. Разумеется, мы критиковали зарубежных историков. Как же иначе? Но получив от Н. А. Машкина список литературы к курсовой работе, я увидел там труды на немецком, английском,