Смерть чужака - Мэрион Чесни Гиббонс
— Не трожь меня! — закричал Дуги, оборачиваясь. — Я ниче не сделал! Это все он!
Хэмиш презрительно толкнул его в грудь, и Дуги тоже упал с пирса.
Хэмиш постоял, уперев руки в бока, пока не убедился, что эта парочка сможет добраться до берега. Затем он сел в «лендровер» и поехал обратно в полицейский участок. Снег перешел в дождь, и колеса скользили в огромных лужах слякоти.
Добравшись до участка, он сменил форму на брюки и фланелевую клетчатую рубашку. Натянув поверх нее запасной темно-синий полицейский свитер, он направился к коттеджу Дженни и постучал в дверь. Ответа не последовало.
— Да твою налево! — воскликнул Хэмиш.
Дверь внезапно распахнулась, и на пороге появилась Дженни Ловлас с мокрой головой и в одном лишь большом полотенце.
— Я была в ванной, — сказала она. — Что случилось? На тебе лица нет.
Хэмиш замялся, а его худые щеки медленно залил румянец. Длинные ресницы опустились и скрыли его взгляд.
— Заходи, — сказала Дженни, не дождавшись ответа. — Я пойду оденусь.
***
Пока она одевалась, Хэмиш рассматривал картины в мастерской. Они изображали сельские виды Сазерленда, но выглядели слишком идиллически — как картинки на старомодных календариках. При взгляде на них совсем не ощущалась дикая, суровая и совершенно уникальная красота Сазерленда. Напротив, они казались до странности безжизненными. Но нарисовано все было мастерски, чувствовалась рука профессионала. Хэмиш рассматривал пейзаж с тропкой, петляющей между изящными березками на фоне романтического заката, когда Дженни наконец вышла.
На ней были выцветшие джинсы и мужская клетчатая рубашка, очень похожая на его собственную. Ее влажные локоны растрепались, а ноги были босыми. Когда она встала рядом, то ростом оказалась Хэмишу по плечо.
— Как тебе? — спросила она.
— Красиво, — вежливо ответил Хэмиш.
— Летом мои картины неплохо раскупают туристы. Да и цены я ставлю очень низкие. Мне много не нужно. Пойдем на кухню, выпьем кофе.
Хэмиш последовал за ней. На теплой кухне царил творческий беспорядок. У стены стояла желтая плита «Райберн», а стол был завален красками и кистями.
Дженни налила ему кофе и уселась напротив, сдвинув своей маленькой, как у ребенка, ручкой вещи на столе в сторону.
Она одарила его лукавой улыбкой.
— Уже получше выглядишь, — сказала она. — Сначала я подумала, будто тебя преследует Небесная гончая[19].
— Это все ваш город, — с горечью сказал Хэмиш. — Он меня доконает.
Он рассказал ей о расследовании колдовства и фальшивом убийстве.
— Чувство юмора у них — как у детей, — попыталась защитить местных Дженни.
— Я бы назвал это самым что ни на есть чистейшим злым умыслом, — отозвался Хэмиш.
— Может, это потому, что ты не понимаешь горцев.
— Но ведь я сам горец.
— Верно, разумеется, — хихикнула Дженни. — Вот я глупая. Не слушай всю эту чушь про «бедную-несчастную» Агату Мейнворинг. Она из тех женщин, что специально выставляют мужей в плохом свете, чтобы сыграть жертву.
— Это тоже возможно, — медленно произнес Хэмиш.
— Ладно, забудем о Мейнворингах, — сказала Дженни. — Расскажи о себе. Ты женат?
— Нет. А ты?
— Была когда-то замужем. В Канаде. Но ничего не вышло. Он тоже художник. Завидовал моему таланту. На моей первой выставке в Монреале дождался последней минуты перед открытием, чтобы заявить, будто всегда считал мои работы слишком слащавыми и что мне не стоит расстраиваться, если критики разнесут их. Я так и не простила ему этих слов.
Хэмиш с любопытством посмотрел на нее.
— Никогда бы не подумал, что ты из тех, кто никогда не прощает. Супруги ведь частенько говорят друг другу такие ужасающе бестактные вещи, которые никогда бы не сказали друзьям.
— Только не о моих картинах, — яростно возразила Дженни. — Я вкладываю всю душу в живопись. Он оскорбил меня и саму мою суть. Неужели ты не понимаешь?
— Понимаю-понимаю, — миролюбиво согласился Хэмиш, краем глаза заметив на стене кухни картину маслом. Она изображала коттедж в горах Шотландии, стоящий на вересковом холме: композиция, тона — все было верно, но жизни в картине не наблюдалось.
— Ладно, что мы все обо мне да обо мне, — сказала Дженни, — я же хотела узнать про тебя.
Хэмиш откинулся на спинку стула и принялся рассказывать о своей жизни в Лохдубе, присовокупив несколько в меру приукрашенных и очень колоритных горских историй, от которых Дженни захихикала.
— А что насчет личной жизни? — вдруг спросила она.
— А кофе еще есть? — Хэмиш протянул свою кружку.
— Значит, не хочешь об этом говорить, — рассмеялась Дженни.
Она встала и подошла к «Райберну», где стоял еще теплый стеклянный кофейник. Хэмиш оценивающе разглядывал ее. Она была совершенной противоположностью Присциллы. Дженни — маленькая и фигуристая во всех нужных местах, со взъерошенными волосами. Присциллу в жизни не встретишь растрепанной. Всегда аккуратно одетая, стройная, светловолосая и рациональная. У Присциллы кухня никогда бы не была такой захламленной. И Присцилла никогда бы не пролила горячий кофе на босые ноги, как это только что сделала Дженни, потому что Присцилла никогда ничего не проливает и никогда не ходит босиком. «На самом деле, — подумал Хэмиш, приободрившись впервые за долгое время, — Присцилла — редкая ханжа».
Они еще немного поболтали, а потом Хэмиш с неохотой стал собираться обратно в полицейский участок.
— Заходи в любое время, — сказала Дженни.
— Непременно, — сказал Хэмиш Макбет. Она протянула руку, он пожал ее. И вдруг с удивлением почувствовал, что что-то в нем откликнулось на это рукопожатие. Он удивленно уставился на Дженни, крепко сжимая ее руку.
— Пока, — сказала Дженни, высвобождая ладонь.
Снег растаял, и Хэмиш с досадой посмотрел на хлесткий дождь, заливающий городок. Таузер с упреком поднял голову, когда он зашел в дом. Хэмиш надел непромокаемый плащ, прицепил поводок к ошейнику и отправился к магазинам.
Мясная лавка казалась веселым, наполненным сплетнями оазисом посреди пустынного Кроэна. Мясник, Джон Уилсон, уже прослышал о заплыве гилли и хотел узнать подробности из первых уст. Хэмиш с удовольствием посплетничал и ушел с наградой в виде двух бесплатных бараньих отбивных и мешка костей для Таузера.
Он зашел в бакалейную лавку, расположившуюся сразу рядом с мясной, и купил бутылку вина, строя смутные планы поскорее пригласить Дженни на ужин. Затем он зашел за штопором в хозяйственный магазин дальше по улице. Он предполагал, что мог бы найти таковой в баре, но ему не хотелось даже приближаться к ужасной «зале» Макгрегоров.
— Сами возьмите, — сказал владелец магазинчика, — вот там, слева. — Акцент у него был английский, но манеры — чисто кроэнские. Хэмиш задался вопросом: не становились ли все приезжие такими же грубыми, как и местные, в целях самозащиты.
***
В «Клахане» Алистер Ганн и Дуги Макдональд терпели насмешки от Уильяма Мейнворинга.
— Значит, ваша шутка ему не пришлась по душе, — издевался Мейнворинг, — и вы позволили этому копу столкнуть вас в озеро.
— Да уж лучше так, чем жопу подставлять, — прорычал Алистер Ганн.
— О чем вы? — спросил Мейнворинг.
— Он про Макбета, — ответил Дуги своим высоким и мелодичным горским голоском, — гомик он, гомосексуалист. Вы б его понюхали. От него прямо перло духами.
Мейнворинг изумленно поднял брови.
— Да-да, — сказал Алистер, явно радуясь, что ему удалось удивить англичанина. — Он точно один из них. Я таких враз вижу.
Мейнворинг вдруг разразился хохотом и хлопнул Алистера по спине.
— Ну, как говорится, старина, — сказал он, — рыбак рыбака... — Продолжая посмеиваться, он ушел.
Алистер тупо застыл, пытаясь понять, что значила фраза «рыбак рыбака». Затем где-то внутри у него забурлило и растеклось по всему телу медленно кипящее возмущение.
— Я убью его! — прорычал он.
***
Позже тем же вечером миссис Стратерс, жена священника, читала на Собрании матерей в городском клубе лекцию о приготовлении пищи в микроволновой печи. Лекция как
