Детектив к зиме - Елена Ивановна Логунова
Полетел к чертям весь его режим. Обычно Клочков ел и спал по часам, а тут аппетит пропал, поэтому лег без ужина. Но не уснул, а лишь впал в болезненное забытье, в котором мерещились горящие рысаки со шлейфами огня и дыма вместо хвостов и рогатые верховые, которые трубили в охотничьи рожки, а после, отняв их от губ, дико гоготали…
Николай Петрович не знал, сколько времени провел в таком болезненном состоянии, как вдруг что-то выдернуло его из липкой дремы. Он пробудился в холодном поту и, к своему ужасу, услыхал звук трубы.
Да-да! То был медный гул, доносившийся с улицы сквозь стены и стекла.
Клочков сбросил одеяло и, неодетый, подбежал к окну, выходившему на озеро. Там его глазам предстало зрелище, от которого зашевелились редеющие волосы на голове.
По озеру скользил невиданный всадник. Нижняя часть лошади и ноги его были скрыты берегом, но и то, что предстало глазам старого моряка и тренера, производило необыкновенное впечатление. Одной рукой всадник сжимал узду, а другой держал мерцавшую металлическую трубу, которую не отнимал от губ и дул, дул в нее с неистовой силой, производя те самые звуки, что разбудили Клочкова.
Но это бы еще ладно. Жутче всего было то, что плащ, наброшенный на плечи всадника, полыхал охристым пламенем, языки которого отбрасывало назад потоками воздуха. А конь! Конь под трубачом был еще диковиннее: черную морду его окутывал дым, а хвост горел, как и одеяние наездника.
Презрев мороз и ветер, Николай Петрович распахнул створки окна и высунулся наружу. В паузах между взревами трубы он ожидал услышать цоканье копыт по льду, но нет — конь будто не скакал, а скользил по ледовому настилу озера. Жаль, ограниченный обзор не позволял разглядеть ноги коня — Клочков был бы не прочь понять, как у него получается передвигаться так плавно и бесшумно. Летит он, что ли? Словно надули его, как воздушный шарик, и он легонько опускается на припорошенный лед, чтобы тотчас оттолкнуться и приподняться на несколько вершков…
Николай Петрович не выдержал и кинулся в прихожую. Кое-как напялил на себя парку — прямо поверх майки, в которой спал, — затолкал босые ноги в валенки и без шарфа, без шапки выскочил на улицу.
Трубный глас все еще раздавался, но стал тише. Испугавшись, что всадник вот-вот пропадет, Клочков рванул изо всех сил через двор к калитке. Выбежал на улицу, обогнул усадьбу. От быстрого бега захватило дух, сердце в груди запрыгало, как сумасшедшее, сбиваясь с ритма, заколотилось в гортань. От этого сбилось дыхание, в горле запершило и напал трескучий, раздирающий глотку кашель. Николай Петрович вынужден был остановиться. Он привалился к забору, отдышался и уже шагом продолжил путь к озеру.
Труба затихла. Когда он вышел на берег, всадник уже скрылся из видимости, однако витал вокруг запах дыма. Николай Петрович спустился к кромке озера и в лунном сиянии распознал на снеговой скатерти свежие отметины от подков, такие же неглубокие, как и накануне.
Внутри у него захолодело. Выходит, все, что мать рассказывала ему, совсем еще несмышленому, правда? Всадник явился, проскакал, протрубил, дал понять, что готов исполнить любое желание… Осталось только озвучить. А может, и озвучивать не надо — пришелец из мира теней должен обладать разными магическими умениями. Например, считывать мысли и улавливать душевные порывы.
Клочков, стоя на льду, невольно прислушался к себе. Какие у него сейчас мысли, какие чаяния? Чего бы ему хотелось больше всего на свете?
Пока размышлял, взгляд блуждал по замерзшему озеру и неожиданно наткнулся на две продольные полосы, шедшие параллельно отпечаткам лошадиных копыт. Вечером этих полос не было — Николай Петрович, обладавший острой наблюдательностью, дал бы руку на отсечение. Такие следы могли принадлежать большим санкам. Клочков подумал, что опять поселковая детвора баловалась, но что-то его насторожило.
Он пошел по следам. Вмятины от подков скоро кончились — они, как и давеча, не доходили до берега, обрывались ни с того ни с сего. Зато линии от полозьев тянулись дальше.
Клочков прошагал по ним до берега, противоположного тому, подле которого располагался его земельный надел. Ага! Линии, покинув пределы озера, взбирались по склону наверх. Поднялся и Клочков, отметив по дороге, что санки (если это были они) толкали в горку как минимум два человека — их следы тоже оттиснулись на снегу вполне четко.
Николай Петрович нахмурился. Ощущение чуда постепенно размывалось, рассеивалось под давлением улик, свидетельствовавших о том, что к явлению огненного всадника причастны люди. Не сказочные, не бестелесные, а реальные — из плоти и крови.
А вот и они! Клочков приметил шевеление под сосной, росшей недалеко от озера, пошел туда, вновь едва не сорвавшись на бег, и застал врасплох трех хоккеистов своей команды: Киселева, Касаткина и Белоногова. Они были заняты разборкой некой конструкции и прозевали момент, когда он вышел из-за покрытых снеговыми сгустками кустов. Клочков даже успел разобрать две короткие реплики, которыми они обменялись.
— А если застукает?
Это, судя по голосу, произнес Белоногов. На что Костя Киселев ответил:
— Не застукает. Он так быстро не ходит, у него сердце слабое, ты же знаешь…
Тут и подошел Николай Петрович к заговорщикам (а как их иначе назвать?). Да как рявкнул:
— Это что тут творится, клотик вам в ухо? Кто вам позволил комедию ломать, каракатицы азорские?
И понес, и понес, громоздя ругательства, как тяжелые кирпичи, и выстраивая из них многоэтажное здание отборной матросской брани.
Хоккеисты притихли и слушали, не перебивая, с низко опущенными головами — сказать им в свою защиту было ровным счетом нечего. Николай Петрович застал их практически на месте преступления, задержал с поличным, как пишут в милицейских протоколах. Конструкция, которую они разбирали под сосной, представляла собой чучело коня, довольно-таки топорно и, видимо, наспех выпиленное из фанеры и покрашенное в темный цвет. Особая тщательность и не требовалась — ночью, издалека, в движении все равно не разглядишь деталей, сойдет и так.
Николай Петрович подметил, что морда фальшивого скакуна была сделана в виде длинного цилиндра из спаянных между собою жестяных кофейных банок. Он поднял цилиндр, заглянул внутрь. Оттуда пахло гарью. Перевернул, потряс — выпало несколько обугленных былинок. Ясно: напихали соломы и подожгли — отсюда и дым из лошадиных ноздрей, вернее, из дырок, пробитых в банках гвоздем.
Нижние конечности чучела — четыре жердины — были приколочены к санкам. Белоногов и Касаткин занимались именно тем, что отрывали их клещами. Хвост — какая-то тряпка
