Детектив к зиме - Елена Ивановна Логунова
Александр Рыжов
Всадник огненный
Не так много лет было Николаю Петровичу Клочкову — шестьдесят с небольшим. Люди куда дольше живут, а потом бывает, что и вспомнить нечего: жизнь прошла пресно, вяло, в сплошной рутине и серости. А вот Николаю Петровичу жаловаться грех — несмотря на не самый древний возраст, повидал на своем веку немало. Человек трех эпох, как назвала его одна склонная к пафосу ленинградская журналистка.
И то верно. Родился еще при царизме, в разгар Первой мировой. Отца, погибшего на турецком фронте, не видел ни разу, читать учился по книжкам с ятями и ерами. Но старый режим свергли, дореволюционную грамматику отменили, и заканчивал среднее образование уже в советской школе. Мечтал о дальних странствиях, поступил в мореходку, но грянули сороковые, и вместо кругосветки на фрегате с белоснежными парусами пустился Клочков в море на закопченном грузовом пароходе, на который спешно навесили какую-никакую броню и поставили пушки, переделав в военный корабль.
Повезло: хоть и прошел через десятки сражений, но остался жив и почти невредим, если не считать пустяковых царапин, двух контузий и оторванного осколком пальца на левой ноге. Так закончилась для него вторая эпоха — грозовая. Наступил мир, и, казалось, можно было без помех вернуться к осуществлению давней мечты о путешествиях, но Николай Петрович охладел к перемене мест. Его уже не тянуло мотаться по свету в поисках впечатлений, хватало и того, что происходило вокруг.
Удивляться было чему: страна, словно по волшебству, восставала из руин, залечивала раны, преображалась, становилась все краше и величественнее. Родной город Клочкова Ленинград, — разрушенный, выгоревший и почти вымерший за три блокадных года, — будто воскрес, поднялся из пепла. Всюду кипело движение, строились новые дома, приезжали молодые энергичные люди — в общем, началось бурное и могучее коловращенье, от которого, выражаясь поэтическим языком, сердце поет и душа воспаряет.
Затянутый в эту веселую жизнеутверждающую круговерть, решил Клочков, что нет ему нужды покидать любимые места и искать счастья в чужих краях. Зачем гоняться за химерами, когда и так хорошо? Главное, не выпасть из строя, не стать праздным обломком прошлого, выкинутым стремниной на берег и сгнившим без дела.
К тому времени появилась у Клочкова страсть к спорту. Увидел однажды, как гоняют на льду шайбу, и навсегда заболел хоккеем. До сорока лет играл вратарем за команду Балтийского флота под названием «Аврора», а в середине пятидесятых отучился на тренера при Центральном институте физической культуры и пришел в тот же флотский клуб наставником молодежки. Скольких звездных игроков воспитал — не сосчитать.
Несколько лет назад получил повышение — из дубля перевели в тренеры основной команды. Причина имелась веская — «Аврора», в начале семидесятых слывшая крепким середняком, перестала показывать результат и скатилась в подвал турнирной таблицы союзного чемпионата. Балтийский военно-морской командующий Посов терпел, терпел и, наконец, разогнал к чертям тренерский штаб. На место главного был приглашен Николай Петрович. Ему сказали: он волен делать с командой все, что заблагорассудится, лишь бы она избежала позорного вылета из Высшей лиги.
С задачей минимум Клочков справился. При нем «Аврора», хоть и продолжала барахтаться в числе аутсайдеров, каждый раз избегала понижения в классе. Однако такой ход событий Клочкова не устраивал. От него ждали большего, да и сам он устал тащить «Аврору» по краю пропасти, биться за выживание. Инфаркт на нервной почве заработал, врачи рекомендовали отказаться от стрессов, жить размеренно и спокойно.
Николай Петрович понимал, что перспектив для усиления команды нет, всех мало-мальски талантливых ребят переманивает к себе Москва. Заинтересовать бы их материально, но, как на беду, обожавшего хоккей Посова сменил на командном посту вице-адмирал Тодоров, спортом не интересовавшийся. Выпросить у него дополнительное финансирование было нереально. Ходили даже слухи, что клуб расформируют как ненужный придаток к военному ведомству.
Такая вот обстановка сложилась к концу 1978 года, когда в хоккейном первенстве СССР наступила новогодняя пауза. После двадцати девяти туров «Аврора» занимала предпоследнее место, и всего одно очко отделяло ее от шедших замыкающими уфимцев. Это значит, что во второй половине января, когда возобновятся игры, опять придется сидеть на валидоле, переживать, психовать… А чего ради? Когда думаешь лишь о том, чтобы не потонуть, стыдно и перед болельщиками, и перед самим собой.
Будучи в угнетенном расположении духа, Клочков распустил хоккеистов на каникулы и уехал к себе на дачу, в маленькую деревеньку недалеко от Павловска. Здесь все напоминало ему о той первой эпохе, очень короткой, мимолетной, но прочно закрепившейся в голове благодаря цепкому детскому восприятию.
Дом принадлежал еще дедушке Клочкова, потомственному дворянину, и был бы неминуемо отобран после Октября, если б старик не оказался первоклассным лекарем и не поставил профессиональный долг выше политических убеждений. Он еще в годы германской войны организовал в деревушке больницу для бедных, содержал ее на собственные средства, был и директором, и завхозом, и главным лечащим врачом. Потом, когда полыхала Гражданская, больница принимала раненых красноармейцев, пострадавших в боях с Юденичем. А когда вновь настали мирные времена, Родион Гермогенович Клочков (так звали дедушку) передал ее государству, но так и остался в ней за главного, поскольку более опытных медиков в округе было не сыскать. Он самоотверженно трудился за скромное жалованье, разработал оригинальную методику борьбы с тифом, чем спас сотни пациентов. За все вышеперечисленные заслуги ему и оставили в пожизненное пользование наследственный дом, только участок урезали до одной десятины. Но ему и этого было много — заниматься садом и огородом не позволяла высокая загруженность в лечебнице.
Родион Гермогенович дожил до Великой Отечественной, так и не выйдя на пенсию, и угас голодной зимой сорок первого. После освобождения деревушки изрядно пострадавший от бомб и огня дом отнимать у потомков героического доктора не стали. В нем совсем недолго хозяйничала мать Николая Петровича, а после ее кончины он сам стал наведываться сюда каждый свободный день. Семьи у него не было, он жил исключительно спортом, не особенно заботясь о личном благе. Деревенское уединение сделалось для него единственным способом отдыха.
Клочков восстановил дом, воссоздав в нем атмосферу первых лет своей жизни — всеми позабытую, уже почти былинную. Здесь стояла тяжелая, потемневшая мебель ручной работы, какую изготовляли давным-давно искусные мастера. Далеко не все из этих предметов искусства (иначе не назовешь) принадлежали предкам Клочкова — большинство деревянных изделий разрушилось и сгорело, не пережив исторических катастроф. Но Николай Петрович нашел у антикваров и выкупил вещи, максимально схожие с теми, которые помнил с
