Восьмой свидетель - Стив Кавана
Руби двинулась к лестнице, на ходу подсчитывая дубовые половицы. До цели их было двадцать три штуки. Семнадцатая и двадцатая были расшатаны и могли скрипнуть, если встать на них всем своим весом. Руби аккуратно переступила через них, беззвучно шевеля губами и считая шаги. Приблизившись к лестнице, стала спускаться, стараясь ступать своими маленькими ножками по толстому ковру, устилавшему середину лестницы. На промежуточной площадке опустилась на колени и посмотрела вниз, на следующий пролет, ведущий в прихожую.
В гостиной горела лампа. Руби видела тени, отбрасываемые ею на полированный плиточный пол прихожей. Голосов не было слышно.
А потом ее отец, Джозеф, появился из гостиной, держась за запястье. Прошел на кухню, и Руби услышала, как он крикнул:
– Принеси мне льда! Посмотри, что ты наделала!
Через несколько секунд мама вышла из гостиной, держась за щеку. На губах у нее была кровь, а в другой руке она держала осколки своей любимой вазы. Именно этот звук и разбудил Руби.
– Видишь, что ты натворила! Я повредил запястье! – прикрикнул на нее отец. – Давай быстрей, доставай лед! И себе тоже к лицу приложи. Я не хочу, чтобы соседи задавали какие-то вопросы.
Нетвердой походкой направляясь на кухню, мама бросила взгляд на лестницу. Руби быстро передвинулась, прячась в тени за стойками перил.
Мама покачала головой. Предостерегающе.
«Не спускайся в прихожую!»
Руби повернулась и вернулась в постель – так тихо, как только могла. Плотно закрыла дверь своей спальни и придвинула к ней книжный шкаф.
Папочка опять разбушевался. Джозеф Джонсон появился на свет, уже обладая всем, о чем можно только мечтать: любящими родителями, богатством, привлекательной внешностью, интеллектом, связями и властью. И уже к двадцати пяти годам почти все это пустил по ветру. Внутри у него бушевал пожар, который поглощал лучшие стороны его натуры, его привычки, его разум, а заодно и всех окружающих. Утихомирить его могло лишь одно – радостное возбуждение от выигрыша в покер или на скачках. Но игроком он был аховым. Проигранное всегда перевешивало добытое игрой. Вскоре единственным, что могло подарить ему относительный покой, стал крепкий алкоголь – а со временем и тот стал лишь еще жарче разжигать полыхающее в нем пламя.
Насколько плохим был отец, настолько же милой и славной была ее мать, которая защищала Руби от всех, особенно от папы. Безропотно терпела оскорбления, ехидные взгляды, удары руками и ногами, даже ожоги – все что угодно, лишь бы Руби была в безопасности.
Руби выросла в доме со спящим тигром. А тигры опасны, если их разбудить. И поэтому Руби научилась вести себя тихо.
…Когда завыл пылесос и Алтея сосредоточилась на своей задаче, воспоминания Руби померкли, и она вышла в холл, ступая осторожно и бесшумно – с пятки на носок, с пятки на носок. Она собиралась сразу же подняться на второй этаж, но поймала себя на том, что остановилась перед картиной, висящей на стене слева от нее, прямо перед лестницей.
Картиной, изображающей красного священника.
Руби не знала, кисти какого она художника и сколько ей лет. По ее мнению, картина была очень старой. И дорогой. Священник сидел за накрытым столом, его левая рука покоилась на нем рядом с кубком красного вина. Вино окрасило его губы, отчего они блестели, словно алая пуговица на пухлом бледном лице, похожем на кукурузный зефир. Мутноватые глаза пристально смотрели на зрителя из-под прядей седых волос. С плеч его ниспадала красная мантия, растекаясь по полу. Выражение лица священника было трудно прочесть. В его взгляде было что-то мудрое и в то же время по-звериному дикое.
На картину села большая жирная муха. Потом с гудением заметалась по контурам застывших на холсте масляных мазков.
Гудение усилилось. То, что начиналось как еле слышный гул, тихая пульсация, быстро переросло в рев, который становился все громче и громче, пока в голове у Руби не завизжало уже что-то вроде циркулярной пилы. Руби закрыла уши руками. Но от этого стало только хуже. Шум все нарастал. Голова превратилась в плотно закупоренную кипящую скороварку. Единственным способом не дать мозгу взорваться было отнять руки от ушей и выпустить пар.
Сегодня Руби не хотела разговаривать с красным священником.
Но тут, приглушенно ахнув, опустила руки, бессильно упавшие по бокам.
Она все-таки услышала его голос.
«Руб-би-и…»
«Руб-би-и-и-и…»
Ей не нужно было говорить, чтобы священник услышал ее. Он и так знал, о чем она думает.
«Я здесь», – мысленно произнесла Руби.
«Тебе нужно перерезать этому мальчишке горло. Только так ты сможешь…» – проговорил красный священник.
Помотав головой, Руби отвела взгляд от картины и быстро направилась к лестнице. Сегодня у нее не было времени на разговоры с красным священником. Ее ждало одно важное дело. Гудение стихло. Картина больше не гипнотизировала ее. Осталось лишь легкое головокружение.
Она стряхнула с себя это чувство.
Сосредоточилась.
Эти половицы нигде не скрипели. Ступеньки тоже. Элисон заказала полную перестилку лестниц и полов, когда они только переехали в этот район. Ей нравилось тратить деньги на этот дом. В голове у нее уже созрел план коренной его реконструкции.
На втором этаже Руби осталась совсем одна. Открыв дверь хозяйской спальни, она подошла к туалетному столику и выдвинула правый верхний ящик. Дно этих ящиков было застелено черной шелковой тканью, и в каждом из них – всего их было пять – было разложено множество прекрасных украшений. В этом лежали кольца и броши Элисон.
Закрыв этот ящик, Руби выдвинула второй. С ожерельями. Начала искать что-нибудь подходящее. Не слишком дорогое. Что-нибудь из того, что Элисон носила более-менее регулярно. Колье с бриллиантовым сердечком исключалось. Никто не наденет на сто штук брюликов, отправляясь выпить кофейку с подружками. Жемчужная подвеска от «Версаче» из розового золота вполне могла подойти, хотя, пожалуй, не обладала достаточной важностью.
Выдвинув ящик еще немного, Руби нашла в самой его глубине ажурное серебряное ожерелье. Очень красивое. На вид совсем старое и хрупкое. Это ожерелье принадлежало бабушке Элисон и досталось той от матери. У этого ожерелья была своя история. Его подарила бабушке Элисон ее тетя, на восемнадцатилетие. А год спустя бабушка Элисон спрятала ожерелье в своем сапожке, когда летом 1939 года уезжала из Польши.
Руби сунула ожерелье в передний карман джинсов и задвинула ящик.
Алтея видела, как она спускается по лестнице, и демонстративно дала понять Руби, что заметила ее. Потирая
