Право на жизнь - Анна Денисова
Она последний раз взглянула на дорогу, уходящую в лес. Потом глубоко вдохнула влажный воздух, пропитанный запахом дыма и прелой листвы, и шагнула вслед за Виктором. В доме пахло сушёными травами и печным теплом — и это тоже было частью их маленькой крепости, их способа выжить.
* * *
Ольга бесцельно бродила по комнате, в которой теперь жила. Дом был большим — бревенчатым, с толстыми стенами и узкими окнами, — комнат хватило всем, но каждая казалась ей клеткой. Скрипучие половицы, тусклый свет из-за затянутого тучами неба, запах сырого дерева и печной золы — всё здесь раздражало до зубного скрежета.
Она остановилась у зеркала, едва различая своё отражение в мутной поверхности. Взгляд упал на руки: обломанные ногти, уже три месяца не видевшие хорошего маникюра; кожа огрубела от постоянной работы, покрылась сеткой мелких морщин и сухими пятнами. На запястье — царапина, оставшаяся после вчерашней вылазки в лес. Ольга сжала пальцы в кулаки, чувствуя, как под кожей пульсирует глухая ярость.
— Как всё достало! — прошептала она, и голос прозвучал хрипло, будто чужой. — Ферма эта проклятая! Никакого секса уже столько времени! Ещё и сигареты заканчиваются!
Мысли метались, цепляясь за каждую мелочь: за скрипучую дверь, за пятно плесени в углу, за вечно хлопающую на ветру ставню. Она представила, как швыряет что-нибудь в стену, как бьёт посуду, как кричит до боли в горле — но вместо этого лишь скрипнула зубами, с трудом сдерживая порыв.
В коридоре послышался смех Карины — звонкий, раздражающе беззаботный, — и приглушённый голос Егора. Ольга замерла, вслушиваясь. Смех повторился, теперь уже с нотками флирта, и её накрыла волна жгучей зависти.
— Даже у этой козявки есть парень! — прошипела она, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. — Пиздец, просто пиздец!
Резким движением она пнула стоявший у кровати стул. Тот с грохотом отлетел, ударившись о стену и оставив на ней царапину. Звук эхом разнёсся по комнате, но Ольге этого было мало. Она огляделась, ища, на что ещё можно выплеснуть ярость: опрокинуть тумбочку, разорвать подушку, разбить единственное зеркало… Но вместо этого просто рухнула на кровать, уткнувшись лицом в жёсткую подушку, пропитанную запахом свежего белья и отчаяния.
За окном продолжал накрапывать дождь, монотонно стуча по крыше, словно отсчитывая бесконечные минуты её заточения.
* * *
Карина с грустью смотрела в окно. За мутными стёклами тянулся серый осенний день: мокрые ветви деревьев клонились под тяжестью дождя, а тропинка, по которой утром ушёл отец, уже размылась, превратившись в узкую полосу грязи. Каждый раз, когда он отправлялся на вылазку, сердце сжималось от тревоги — и не отпускало до самого его возвращения. В груди словно поселился ледяной комочек.
— Опять грустишь? — раздался за спиной мягкий голос Егора.
Карина улыбнулась и обернулась. Егор стоял в дверях, слегка припорошённый каплями дождя, — видно, только что вернулся с улицы. Его куртка была расстегнута, волосы взъерошены ветром, а в глазах светилась та самая тёплая, уверенная нежность, от которой внутри становилось чуть легче.
— Уже нет, ведь ты рядом! — ответила она, и сама удивилась, как легко и естественно прозвучали эти слова.
Егор подошёл, обнял её, и Карина тут же уткнулась лицом в его грудь, вдыхая смешанный запах сырого полотна, древесного дыма и чего-то неуловимо родного. Она слушала, как часто бьётся его сердце — ровно, сильно, — и это биение словно отбивало ритм жизни, напоминая: «всё в порядке, ты не одна».
— Просто я… волнуюсь за него, — тихо добавила она, не поднимая головы. — Вдруг что-то пойдёт не так? Вдруг…
Егор, словно угадав её мысли, прижал её к себе чуть крепче, так, что стало почти тесно, но уютно — как в детстве, когда отец брал её на руки и говорил: «Не бойся, я здесь».
— Не волнуйся, твой отец… он… сильный, — произнёс он негромко, но твёрдо. — Его просто так не убьёшь. Ты же знаешь.
Карина подняла голову, посмотрела ему в глаза — голубые, с искоркой упрямой уверенности — и снова улыбнулась. В этом взгляде было что-то, что заставляло верить: да, отец вернётся. Он всегда возвращается.
— Это да, он сильный и крепкий, — прошептала она. — Спасибо тебе!
— За что? — удивился Егор, слегка приподняв бровь.
— За то, что ты есть! — ответила тихо Карина, и в её голосе прозвучало столько тепла, что даже дождь за окном будто притих на мгновение.
Она вдруг чмокнула его в щеку — быстро, порывисто, — а потом отстранилась, сверкнув глазами.
— Догоняй! — крикнула она, заливаясь смехом, и рванула в коридор, едва не задев плечом косяк двери.
Егор на секунду замер, а потом ринулся за ней, громко топая по старым половицам. В доме тут же стало шумно: топот ног, её звонкий смех, его притворно-сердитое «Ну погоди!», скрип дверей и треск половиц — всё это сливалось в живую, тёплую мелодию, которая на время заглушала и дождь, и тревогу, и тишину, всегда подстерегающую за порогом.
* * *
Яна умылась холодной водой — капли стекали по щекам, капали с подбородка, оставляя мокрые пятна на футболке. Она подняла голову и внимательно взглянула на себя в зеркало.
Зеркало было небольшим, с едва заметной трещиной в углу, но отражало чётко. Волосы чуть отросли за два месяца — теперь они доходили до плеч, непослушными прядями падали на лицо. Летний загар всё ещё держался, особенно на скулах и переносице, хотя кожа уже начала понемногу бледнеть. В глазах, однако, читалась усталость — не физическая, а та, что оседает глубоко внутри, после пережитого.
Она провела пальцами по волосам, пытаясь пригладить их, и мысленно отметила: «Надо будет попросить ножницы. Или у теть Лены спросить — может, она умеет стричь».
Всё, что случилось с ней и с Пашкой, понемногу отдалялось, как туман на рассвете. Образ Мясника — его тяжёлый взгляд, скрипучий голос, запах пота и железа — постепенно расплывался в памяти, размывался, словно старая фотография под дождём. Но пока ещё не исчез окончательно.
И часто по ночам она ещё просыпалась в холодном поту от страшных сновидений. В ушах звенели крики девчонок, которых она больше не видела. Она металась в темноте, искала вслепую Пашкину руку — и всегда находила. Он просыпался тоже, будто чувствовал её страх сквозь сон. Крепко прижимал её к себе, обхватывал руками, словно щитом, шептал что-то успокаивающее: «Тише, Янка, тише… Всё хорошо. Мы здесь. Мы живы». Его голос, тихий и твёрдый, действовал как заклинание — и она снова засыпала, уткнувшись в его плечо.
Яна
